Выживание

Отступник разрезал кожу вдоль молодого филамента. Боль на двадцать втором стала другой. Не сильнее и глубже, но шире — лезвие касалось одной ветви, а откликались все. Правое плечо горело, левое немело. Сердце сбивалось с ритма, а Искажение пыталось ускользнуть от ножа, судорожно перенося филамент в сторону и глубже.

Ренегат не останавливался и тянулся следом. Белые пальцы раздвигали мышцы. Камень впитывал кровь, второй рот на шее открывался всё шире.

— Чувствуешь? — прохрипел я, лишь бы не кричать, лишь бы как-то отвлечься от потрошения себя.

— Да.

— Не меня. К-ха!.. — нож дёрнулся, скребанув по кости, и замер, а я собрался с духом и закончил: — Себя. Ты же уже не понимаешь, где ты, а где рот говорит за тебя.

— Это изменение.

— Это оковы.

Отступник потянул филамент.

И я… закричал-завыл-заплакал!

Тёмная нить вышла из плеча на добрый десяток сантиментов. И её тут же отрезали у основания, запихнули в рот и проглотили.

Камера содрогнулась. Стены потеряли цвет. Каменный гроб подо мной размяк, став похожим на серое мясо. Отступник выгнулся. Из спины вырвались сразу несколько белых пластин, разрывая одежду и старую форму под ней. На этот раз я увидел знак целиком.

Действительно, Корпус.

Серебряная нашивка была вытерта, край опалён, но спутать её ни с чем иным не получилось бы. Под тканью проступала ещё одна полоска — узкая, с остатком вышитых знаков: имя или номер. Отступник не просто служил где-то. Он сохранил форму даже под Камнем… Или Камень сохранил её вместе с ним.

Белые пластины втянулись. Разорванная одежда сомкнулась бурой коркой. Ренегат опустился на колено.

Крепления цепей погасли. Раз… Два… Три удара сердца. Я рванул правой рукой. Треснувшее звено разошлось ещё чуть. Отступник вскинул голову, и Камень вернулся — ложе сжало рёбра, браслеты полыхнули и выпили весь остаток чужой Силы. Поздно. Но не напрасно.

Двуликий поднялся тяжело. Человеческий глаз налился кровью. Второй исчез под белой плёнкой. Рот на шее продолжал шевелиться, пока безмолвно. Зато из первого-главного разнеслось:

— Ты пытался.

— Я продолжаю.

— Рано.

— Согласен. Поэтому не сегодня.

Он наклонился так близко, что лицо обдало его дыханием. Пахло мокрым камнем, сырой землёй и моей кровью. Дыхание сложилось в слова:

— Скоро будет двадцать третий.

— У тебя?

— У тебя.

— Тогда у тебя останется первый, — последнее слово осталось за мной, а вот удар — за врагом.

Меня вжало головой в ложе, и тьма вернулась…

Сознание вернулось раньше чувствительности, и несколько мгновений я не понимал, где верх, где низ и почему вдох никак не заканчивается. Потом боль расставила всё по местам. Руки наверху. Ноги в стороны. Спина на камне. Правое плечо горит там, где Отступник выдрал филамент. Грудь болит везде, но с особенным старанием справа.

Значит, я всё ещё здесь. Плохо.

Значит, я всё ещё я. Уже лучше.

Перед тем как столкнуться с опостылевшей реальностью, сначала прислушался к Средоточиям.

Двадцать второй не исчез. Чужое Ядро не оказалось горячечным бредом, и Отступник не вырезал из меня уровень вместе с тёмной нитью. Средоточие Предела вращалось неровно, с тяжёлым гулом. Ядро Атрибута отвечало быстрыми толчками. Слишком быстрыми. Главный филамент, протянутый между ними, не исчез, а наоборот стал ещё более плотным, сильнее впаянным-вживлённым в тело.

От филамента отходили три крупных ответвления: одно к сердцу, второе к левому плечу и обрубок к правому. На месте среза клубилось Искажение, которое никак не способствовало залечиванию раны, а скорее перебирало возможные формы, примеряя к мясу то нерв, то сосуд, то ещё одну тёмную нить. Каждый неудачный вариант отзывался судорогой, заставлявшей мир на миг замереть.

Мешать я не стал — не рискнул. Раз Искажение не убило меня в который уже раз, пока пребывал в беспамятстве, то нечего пренебрегать мудростью древних: «Работает — не трожь». Тем более что сейчас других забот полон рот.

Где-то справа зашуршало, будто посыпалась каменная крошка.

Я открыл глаза.

Отступник сидел у стены. Не стоял, не вырастал из неё. Именно сидел, привалившись спиной к бледному наросту. Одна нога вытянута, вторая поджата. Человеческая рука лежала на колене. Каменная вросла пальцами в пол.

Он смотрел на неё. Пальцы дрожали. И совсем не от усталости — каждый пытался согнуться в свою сторону. Мизинец выворачивался наружу, указательный медленно уходил в камень, средний обрастал белёсой коркой. Отступник напрягся, и дрожь прекратилась, но пол под ним треснул.

— Сколько? — спросил я.

Он повернул ко мне голову.

— Ты уже считаешь?

— Мне скучно.

— Двадцать два.

— Не мои. Твои.

Отступник помолчал. Значит, понял, но всё же ответил:

— Достаточно.

— Достаточно было раньше. А теперь?

Каменная рука освободилась из пола с неприятным влажным звуком. Ренегат поднялся. Пошатнулся, но и только. Затем подошёл к ложу и положил ладонь мне на грудь.

Давление Камня стало тяжелее. Не сильнее, а именно тяжелее, грубее. Раньше ложе удерживало каждый сустав отдельно и делало это… мягко, что ли. Ну или аккуратно, бережно. Теперь навалилось на всё тело разом. Между лопатками осталась щель, левая нога могла чуть повернуться.

Контроль уходил. Уровни с силой тоже. Но медленно.

— Ты боишься, — сказал Отступник.

— Конечно.

— Не меня.

— Тебя я уже знаю. Скучный и отвратительно готовишь.

Белая плёнка на его глазу дрогнула.

— Боишься стать мной.

Я посмотрел на кусок формы, застывший между пластинами на его боку.

— Для этого мне придётся слишком сильно поглупе…

Договорить мне не позволили — удар в живот выбил разом весь воздух, многострадальные рёбра опять жалобно захрустели. Я закашлялся, не имея возможности согнуться, и захлебнулся слюной.

Отступник ждал. А когда я снова смог дышать, он произнёс:

— Ты поглотил человеческие Ядра.

— Ты заставил, — сипло отозвался я.

— Сила не знает принуждения.

— Зато я знаю.

— Она стала твоей.

— Нет.

Ответ сорвался быстрее, чем я успел подумать и признаться самому себе. Да, Искажение перемололо чужие Атрибуты — Огонь и Воду, — лишило их цвета, жара и текучести. Но привкус оставался, словно ожог на языке после чересчур горячей еды, которую давно проглотил.