Выживание

По идее, я мог сказать. И по-хорошему это следовало сделать. Поведать про синергию, про своё Искажение и чужой Лёд, про то, как после Арены между мной, гильдейской и нашими Средоточиями натянулась та самая странная струна. Про то, что её Атрибут откликается на меня, и моё Искажение тянется взаимно, будто найдя давно утерянную половинку себя. Про то, что одновременно это и почти утешение, и наверняка угроза. Про то, что я теперь и сам не понимаю, где кончается помощь и начинается новая беда.

Мог.

Но так ничего и не сказал.

Потому что это была не только моя тайна. Потому что Меланита молчала. Потому что Лаврия была права, а от правоты иногда хочется поставить Щит между собой и человеком, который её произнёс.

— Мне нечего на это ответить, — увильнул, как мог.

Лаврия прищурилась. В её глазах опять мелькнул янтарь, а вертикальный зрачок стал настолько тонким, что больше походил на разрез скальпеля на коже препарируемого. Последним быть мне ой как не хотелось, но, кажется, это вот-вот грозило произойти…

Однако повезло — прозвучал вопрос лишь из одного-единственного слова:

— Почему?

— Не моё, — ответил, стараясь смотреть куда угодно, но только не на Змею.

Старшая молчала несколько секунд, а потом:

— Ладно… Пока принимается. Но если эта ваша общая тайна начнёт убивать пациента, я перестану быть вежливой.

— А ты была? — не удержался, вернул взгляд к зрачкам-разрезам.

— Именно, — тут я невольно хмыкнул недоверчиво, а Лаврия без паузы добавила: — Цени редкий дар, наследник!

А здесь уже захотелось выругаться, в отличие от Лаврии, которая почти улыбалась. Именно, что «почти», потому что спустя этот едва уловимый миг она вновь стала Змеёй, капитаном, лекарем и человеком, которому в последнее время приходилось исправлять слишком много чужих костей, филаментов и, пожалуй, идиотских решений.

Стала и сказала:

— Следи за ней. Не дави и не заставляй. И, ради Предела, не спасай красиво. Просто следи, когда она начнёт тратить больше, чем может себе позволить.

— И что тогда делать?

— Звать меня.

— А если некогда? Или тебя не будет рядом?

— А вот тогда делай то, что умеешь.

— То есть глупость? — тут у меня уже варианты иные попросту отсутствовали.

— Нет. Спасай.

Пожалуй, за последнее Лаврии можно было сказать «спасибо», ни разу не покривив душой. Иногда она говорила так, что казалось, будто разница между глупостью и долгом на самом деле существует. Но что хуже, при этом старшая ещё умудрялась обратить весьма хрупкое «казалось» в по-настоящему крепкое «поверить».

Разговор на этом завершился, и мы вернулись к остальным.

Меланита так ничего и не спросила, только посмотрела излишне пристально. Я ответил таким же взглядом. Она поняла. Или нет, но решила, что поймёт позже. А может, устала настолько, что подарила мне возможность пожить до следующего удобного, но неприятного разговора…

Дальше шли молча.

Молчание, однако, тоже бывает разным. Например, есть удобное, когда люди просто устали, а слова лежат где-то рядом с сапогами, снять которые уже нет сил никаких. А есть опасное, где каждый делает вид, что ничего не произошло, хотя у всех перед глазами один и тот же труп, приказ или сломанная кость. Сейчас же было наше — когда вроде бы никто ничего не говорил, но каждый всё равно слушал, как дышат остальные и чем дышит округа.

Кирон выдержал минут десять. Исключительно редкое природное явление. Потом он, конечно, сорвался:

— А кто-нибудь ещё подумал, что раз вся местность вокруг гарнизона — Аномалия, то мы вчера радовались стенам примерно, как рыба радуется красивой сети?

Сперва мы недоумённо оглянулись на Круглого, а потом Айлин самоотверженно нырнула в омут:

— Рыба не радуется сети.

— Вот именно, — Кирон воздел палец к небу. — Рыба мудра!

— Рыба не разговаривает, — всё ещё настороженно произнесла Луна.

— Ещё мудрее! — в голосе Кирона слышалась невозможная смесь пафоса и ликования.

Флаграна фыркнула.

Даже Миктлан чуть повернул голову, хоть и не улыбнулся. До такого мир ещё не дожил.

Меланита осталась безучастной. Девчонка шла всё так же — на полшага ближе, чем должна была. И чем дальше мы уходили от момента привала, тем больше я замечал то, чего не хотелось бы, а в голове билась мысль: «Плохо. Очень плохо».

Лаврия тоже видела. Не смотрела прямо-пристально, но стопроцентно видела. Иногда её пальцы чуть меняли положение на Жезле, который она уже не стала развеивать. Иногда янтарь в змеиных глазах вспыхивал и гас. Словно старшая считала не шаги, а то, сколько Мела посмела украсть у собственного восстановления ради возможности быть с нами.

Мне очень хотелось сказать-предложить: «Давайте остановимся».

Но я снова не мог.

Правда, теперь не из-за желания замолчать какую-то тайну. А потому что впереди ждал молчащий пост. Потому что за нами оставался гарнизон с якобы целыми печатями. Потому что где-то между ними ходили «Рога и Копыта», которым было то ли плевать, то ли очень хотелось, чтобы «плевать» стало взаимным.

Через полчаса дорога исчезла окончательно. Вместо неё осталось только направление, которое тоже то и дело старалось нас подвести. Изначально Роган со своими двигался по старой тропе, но она выглядела настолько древней, что скорее была не путеводной нитью, а воспоминанием о том, что по этому месту когда-то ходили. Камни теперь повсеместно торчали из снега, корни скручивались в петли, а земля местами уходила вниз так резко, будто кто-то вырезал из неё кусок и забыл вернуть.

У одного такого провала Лаврия подняла руку, сжав в кулак, и мы послушно замерли.

Внизу, под тонкой абсолютно прозрачной коркой льда, лежали кости.

Благо, что не свежие, что было понятно даже мне. Снег успел набиться между рёбрами, каменная крошка покрыла черепа серым налётом, а некоторые кости уже наполовину ушли в землю. Люди? Звери? И то и другое верно, потому что в Аномалии смерть со временем теряет чёткие грани.

— Не смотрите долго, — произнесла Лаврия.

— Почему? — спросила Делия.

— Потому что здесь на взгляд могут и ответить.

Кирон, уже открывший рот, резко передумал и захлопнул с отчётливым стуком зубов друг о друга.

Я тоже отвёл глаза.