Замошье

— Резкая ты, дочь. Хлесткая как банный веник. Нет в тебе мягчинки, нет хитрости женской. В жизни же как — где-то нужно смолчать. Где-то притвориться. Подыграть кому в свою выгоду. Мы же женщины. Нам все можно. А у тебя что на уме — то и на языке. Таких люди не любят. Вот и подруг потому нету. Разбегаются все от твоей правды колючей. И мужики таких не любят. Замуж не берут.

— Я замуж не тороплюсь. В отличие от тебя, мама! Стыдно наблюдать за твоими ухищрениями! В твоем возрасте…

— Вот! Об этом и речь! Нет бы прислушаться к матери, нет бы поддержать! А у тебя каждое слово — как пощечина! Еще и возрастом меня упрекнула!

Пощечина… пощечина… — плавно кружило в голове сквозь нарастающую дремоту.

Пощечина…

Резкая… Хлесткая… Колючая…

Как ветка…

Ветка…

Вейя…

Вейя?

Вейя!

— Я здесь! — Дуня подкинулась на полке, но руки банных надавили, не позволили встать.

— Не ворошись, матушка. Не закончили еще. Сейчас парку наддадим, чтобы косточки прожарить. А уж как водицей смоем — так снежком и оботрешься. И тогда уж домой.

Дуня кивала и повторяла про себя: «Вейя-Вейя-Вейя», приноравливаясь к новому имени.

Оно показалось ей красивым и необычным. И Дуня даже пожалела, что его придётся сохранить в тайне ото всех.

После бани, распаренная и красная, она выскочила на мороз, с разбегу бросилась в сугроб, забарахталась с мягком снегу.

Мохнатая тень метнулась следом — выдернула, принялась растирать жестким полотенцем, набросила тулупчик, крутанула, заворачивая в платок.

— Спасибо! — шепнула Дуня. — Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Но никто не ответил — лишь крякнуло из бани довольно, и дверь со скрипом затворилась.

Ночь давно перевалила за середину.

Сквозь разрывы облаков тускло светила лиловатая луна. Снежная пыль мелькала фиолетовыми крупинками. Тени шевелились на снегу словно живые.

Со стороны леса доносился чуть слышный перезвон, примороженные деревья легонько похрустывали.

Над Замошьем висели дымы от печей, и никого не было на улице в этот поздний час. Только Дуня и бесшумно кружащийся снег.