Замошье

— Уфф… оторвалися вроде… оххх… давно я так не бегала, хозяюшка! Даже с погосту не так шибко неслись. — Марыська никак не могла отдышаться, шелковые бока ходили ходуном.

Дуня погладила ее по пятнышку на лбу, а потом подумала и чмокнула туда же.

— Ох, хозяюшка! — Марыська подозрительно зашмыгала. — И за что нам, горемыкам, такое везенье с тобой?

— Вы у меня самые лучшие! — Дуня приобняла свою мохнатую секретаршу, и они медленно пошли в сторону деревни. Сначала Дуня поддерживала и подбадривала постанывающую козу. Но чем ближе подбирались к Замошью — тем сильнее её клонило в сон, и уже Марыська подталкивала Дуню вперёд, торопя и оглядываясь.

Уже дома, продирая глаза изо всех сил, Дуня занялась изготовлением мази — в остатки масла, припасенные хозяйственной Звездочкой, добавила порванную на волокна уснею, перемешала хорошо под ту же самую просьбу, что и в лесу. Немного оставила себе, а остальное сложила в баночку да попросила передать Фимке. А сама, наконец-то, отправилась спать.

Снился Дуне Антоха. Староста кружил вокруг нее соломенным женихом. Совсем не походя на себя настоящего. Но Дуня знала, что это он. И еще знала, что ей нельзя с ним никуда идти. А Антоха настаивал, звал куда-то. Потом к нему добавилась еще и бабка Куля. Уставившись на Дуню злобными глазками, засмеялась, заговорила про обращение.

— Ох, и дурочка ты! Помогла, значить, Фимке да Панасовне? Облегчила жизню? Ну-ну! Теперь не ропщи! Обратишься, как и прочие в чудовище! Станет твоим домом темная чаща!

— Мне не помогла! Не захотела! — изо рта Антоха выбралась жирная черная муха, потрясла негодующе лапками.

— И тебе поможет, пока совсем не обратится. — затряслась гаденьким смехом Куля. — Ох, дура-дурочка! Вот ты и влипла!

— А я хотела к ней на житье перебраться. — продолжила нахальная муха. — Скука с энтим Антохою смертная! Только над толстухой Аглайкой и могу поизгаляться да попугать!

Муха сорвалась с носа Антохи и подлетела к Дуниному лицу, зависла возле губ.

— Открой ротик! — потребовала она грубым басом. — Скажи «аааа».

Дуня замычала, замахнулась рукой, и Куля охнула негромко:

— Ноготь! Ноготь изменился!

Ноготь? Какой еще ноготь? О чем это она?

Дуня дернулась и распахнула глаза.

В комнатке было темно, но за занавеской тихо шептались помощники — вздыхала Марыська, охала Звёздочка, сопели огорченно домовой с чердачным, тоненько похрапывала мышуха.

— Неужели началось обращение? Как я надеялась, что хозяюшку это не затронет! Всё ж таки род её из наших мест тянется! Ох, нехорошо-то как! Жалко хозяюшку! Жалкооо!

— Еще как жалко! Добрая она. Сердцем мягкая! Негоже. чтоб за других пострадала!

— Верно, Поликарпыч! — Марыська решительно взмекнула. — Пока не накрыло совсем — остановим, удержим хозяюшку от непоправимого. А коготь можно и состричь. И никто не заметит вороний коготь на мизинце.

— Но как ей об том сказать? Как объяснить? — Дуня едва расслышала взволнованный вопрос кикиморы.

— Так прямо и скажем. Чего теперя скрывать. Так, мол, и так, хозяюшка. Замошье наше под ведьмовским наветом, под черным колдовством. Каждое благое дело здесь во зло оборачивается. И творца его обращает в… в… зверяяя…

— В птицу хозяюшку нашу обращает. В ворону, — Поликарп Иваныч громко высморкался во что-то и заперхал.

— Какая теперь разница — в кого, — громко шмыгнула носом коза. — Наша с вами задача не дать этому произойти!