Выстрел милосердия

Теа кивнула. Антон принадлежал к той буржуазной прослойке, которая настолько уверена в своем социальном статусе, что позволяла себе просторечные окончания на «-а» и хипповские замашки[45]. Это лишь подчеркивало, что им, — в отличие от тех, кто разбогател недавно, в первом поколении, — незачем лезть из кожи вон, хотя на деле это не делало их свободнее, лишь чуть утонченнее.

— Думаю, тебе тоже не стоит об этом переживать, — сказала она. — Один из немногих плюсов того, что я плохая актриса, заключается в том, что внешние обстоятельства мало влияют на твою игру.

— Ты не плохая актриса, Теа. Не говори так, от этого ты играешь только хуже.

— Ты сам говорил, что актер без уверенности в себе — как футболист без ног.

— Вот именно!

— Во-первых, это неправда. Во-вторых, мне не хватает не уверенности в себе, а всего лишь таланта. Мы оба знаем, на что я способна, а на что нет, Антон. Именно поэтому ты даешь мне только крошечные роли. Достаточно маленькие, чтобы я ничего не испортила, но в достаточных количествах, чтобы тебе было чем развлечься.

— Какого черта? — фыркнул Антон. — Ты утверждаешь, будто я тебя использую?

— Ну да. Как и я тебя. Но все в порядке. Слушай, уже поздно, и я устала. Так что если мы собираемся перепихнуться, давай сделаем это прямо сейчас?

Она увидела, как дернулся его кадык, и поняла, что на корню задушила все его возможное желание. В этом и заключалась цель: Теа была не вполне уверена, что ей удалось до конца вымыть из себя Кристиана.

— Я не ради этого привез тебя сюда сегодня, — сказал он.

Она нахмурилась. Голос его внезапно зазвучал совсем иначе.

— Да? — произнесла она, надеясь, что он не заметит её облегчения.

— Мы больше никогда не будем этим заниматься, — сказал он, снова этим чужим голосом. Она уставилась на него, гадая, не пародия ли это, которой она не уловила.

— Почему?

Он улыбнулся. Дело было не только в голосе — что-то переменилось в языке его тела, в лице, да и во всем его облике. Словно он вошел в роль. Или — эта мысль поразила её только сейчас — вышел из той, которую играл обычно.

— Потому что я собираюсь тебя убить, — тихо сказал он.

Она рассмеялась:

— Отличная шутка. Из какого это фильма?

— Боюсь, ни из какого. Ты действительно умрешь. Но тебе дадут сыграть одну последнюю сцену. — Он посмотрел в зеркало: — Смотри, кто-то идет.

Теа взглянула в боковое зеркало. И правда: снег отражал столько звездного света, что она смогла различить силуэт человека, осторожно шагавшего по льду в колее позади них. С чем-то похожим на камеру на плече. Её догадка подтвердилась, когда на камере зажегся накамерный свет.

— Кто это?

Антон не ответил, лишь смотрел в зеркало.

Теа подумала, что если он и боялся быть застигнутым с молодой актрисой в машине, то делал поразительно мало, чтобы этого избежать. С другой стороны, перед ними был крутой обрыв, а сзади дорогу перегораживал этот человек. Точнее, вот он сошел с колеи и подошел к водительской стороне машины. Наклонил голову вбок, чтобы её не заслоняла большая ручная камера.

Прежде чем Теа ослепил резкий свет камеры, она успела заметить, что на человеке был черный капюшон или некое подобие квадратного матерчатого мешка, закрывавшего всю голову и грудь.

На мешке был нарисован какой-то символ.

Что-то было не так, совсем не так; это был не папарацци и не розыгрыш кого-то из съемочной группы. Мужчина — ведь это наверняка был мужчина? — свободной рукой очерчивал в воздухе круги. В руке он что-то держал.

— Чего он хочет? — спросила Теа. Горло вмиг перехватило, во рту пересохло. Ей стало страшно.

— Чтобы мы опустили стекло, — спокойно сказал Антон.

— Не делай этого! — закричала она.

Она разглядела, наконец поняла, что держит в другой руке человек снаружи. Огнестрельное оружие.

— Пожалуйста, Антон! Гони!