Страница 62 из 79
Для одних это утешение. Тёплое одеяло, в которое можно завернуться.
Для других — ледяная игла, царапающая кожу. Страх, опасность, подползающий ужас, поселившийся глубоко в животе.
Для Патрика дом значил нечто иное. Нечто более сложное. Из-за безумного богатства отца, в отличие от большинства людей, он не связывал дом с определённым зданием или квартирой. Родители жили то в одном, то в другом владении в зависимости от карьеры отца и времени года. Позднее Патрик понял, что на выбор места влияло и то, с какой женщиной отец в тот момент завёл роман.
Все генетические преимущества Патрика, особенно внешность, достались ему от матери, Джун. Разумеется, она была моделью: иначе отец вряд ли заинтересовался бы ею. Джулиану мало было красивой женщины — нужно, чтобы её красоту признавали и чтобы другие мужчины её желали. Выбор спутницы, как и всё остальное, определялся престижем. Отец сам заработал свои миллиарды, но Патрик порой задумывался, сколько в нём осталось от худого мальчишки, который на первой работе таскал бумагу в типографии. Возможно, много. Обида на весь мир была у него размером с Небраску.
К моменту знакомства с Джун Джулиан уже расстался с первой женой. Джун продержалась в браке семь лет и стала бы рекордсменкой среди множества бывших миссис Вандерпул, разбросанных по всему свету. Если бы выжила. Тогда уже поговаривали о разводе. Даже в шесть лет Патрик замечал признаки. Ссоры становились жесточе. Мать безуспешно прятала синяки на руках, шее и плечах. По утрам он любил смотреть, как она красится, стоя в дверях спальни. Она сидела за туалетным столиком и похлопывающими движениями наносила на синяки консилер и тональный крем. Однажды он запнулся о собственные ноги в саду их дома в Лос-Анджелесе, а на следующий день над коленом и на голени выступили багровые синяки.
— Наверное, больно, милый, — сказала мама.
— Ничего. Намажем твоей волшебной краской, и они исчезнут, — ответил Патрик.
Её лицо в тот миг он не забыл никогда.
Когда он думал о матери, перед глазами возникали именно это лицо и это выражение. Теперь, лёжа в ванне огромного особняка отца на Манхэттене, он задумался: действительно ли лицо в его памяти принадлежит матери? После её смерти отец велел убрать все её фотографии из домов. Может, Патрик сам придумал этот образ.
Возможно, он давно забыл мать и теперь ему осталось лишь созданное воображением изображение.
Вода в ванне давно остыла.
Патрик посмотрел на пальцы: от долгого пребывания в воде подушечки сморщились и покрылись извилинами. Руки у него были тонкие, изящные. Ни дня в жизни он не работал. Мозоли, заработанные во время студенческих занятий греблей, давно исчезли благодаря ежедневному крему по шестьсот долларов за баночку.
Он рассматривал ладони, морщинки у суставов и тонкие линии приближающегося среднего возраста. До пятнистых старческих рук отца им ещё было далеко, но сходство уже проявлялось. Эти руки причиняли боль и дарили любовь. А иногда, когда он очень сильно злился, они словно переставали ему принадлежать. Становились руками другого человека.
Может быть, отца.
Он вышел из ванны, вытерся мягким белым полотенцем и оделся.
На верхней площадке лестницы прислушался, пытаясь определить, где отец. В любом доме его местонахождение выдавал голос — низкий, хриплый и слышный отовсюду. Кажется, Джулиан был внизу, хотя Патрик не мог утверждать наверняка. На кухне старика искать точно не стоило: вряд ли он когда-нибудь туда заходил.
У подножия лестницы Патрик свернул к кухне и услышал знакомый голос:
— Чем ты занимался?
Отец говорил из гостиной. Патрик взглянул на часы. Почти девять. Весь день он провёл наверху за ноутбуком: искал новости о процессе, листал социальные сети и чувствовал себя заключённым. Отец настоял, чтобы он не высовывался до конца суда. Сейчас любое упоминание в прессе означало вопросы о Молли Грин и процессе над женой. В каждом сообщении в интернете, теленовостях или газетах будут их имена. Патрику следовало избегать всего этого до вердикта. И даже потом можно снова разговаривать с прессой, лишь если присяжные вынесут нужное решение.
Отец развалился на белом кожаном диване. В одной руке пульт, в другой — неизменная сигара. На журнальном столике лежало несколько мобильных телефонов, будто он, чёрт возьми, торговал наркотиками. Большой экран над камином показывал принадлежащий ему новостной канал. Джулиан взглянул на сына, вскинул бровь, ожидая ответа.
— Следил за новостями о процессе Ванессы. Не высовывался.
— Прокуратура не сообщала, когда тебя вызовут свидетелем?
— Я в списке, но пока ничего не слышал.
Джулиан кивнул.
— Хорошо. И за кампанию не беспокойся. Через месяц или около того возобновишь, когда всё забудется.
— Через месяц? Я теперь не смогу баллотироваться. Думаю, стоит сняться с выборов, папа. Может, попробовать в следующем цикле. Может...
Ему хотелось сказать: может, заняться чем-нибудь другим. Возможно, политика вообще не для него. Возможно, он уедет из города как можно дальше от мерзавца-отца. Скажет, что отец — чудовище, которое хочет сделать из Патрика своё подобие, а он больше не станет в этом участвовать.
Разумеется, ничего этого он не сказал.
— Всегда ты был тряпкой, — сказал Джулиан и вновь посмотрел на телевизор. — Гляди.
Ведущий говорил о военных действиях США в Южной Америке. Бегущая строка внизу экрана сообщала о войне на Ближнем Востоке, угрозах правительства вторгнуться в страну союзника по НАТО ради безопасности США, гибели пятерых подростков при стрельбе в техасской школе, новых обвинениях членов правительства в торговле детьми для сексуальной эксплуатации, российской бомбе, убившей тридцать мирных жителей... И так без конца.
— Новости никогда не сменяли друг друга так быстро. Мир летит вразнос. Через экраны телефонов на каждого круглосуточно направлен пожарный шланг, из которого хлещут смерть, коррупция, война, насилие и убийства. Когда на человека выливают тысячи галлонов дерьма, он не заметит пары небольших кучек. Таких мелких засранцев, как ты. Сколько бы ни говорили об этом процессе, большинство твоих избирателей даже не знает, что Ванессу арестовали. А уж что убили кого-то из твоей команды — тем более. Подожди месяц после вердикта и возвращайся.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, но...
— Это не тебе решать. Я могу сделать тебя губернатором, сын. Но ты поступишь по-моему. Иначе вообще не баллотируешься. Иди готовь перезапуск кампании.
Патрик застыл, потеряв дар речи. Словно снова стал мальчишкой, лишившимся матери и выросшим в страхе перед отцом. Теперь он был достаточно взрослым, чтобы понимать: бояться этого человека разумно. Его следовало бояться.
Всем.
По плиточному полу коридора застучали приближающиеся сапоги.
Патрик повернулся. К нему шёл Деккер в чёрном кожаном пальто. Лицо его покраснело — то ли от холода, то ли от злобы, которую вызывают чрезмерные дозы анаболических стероидов, когда некого разорвать на части. Южноафриканец даже не удостоил Патрика взглядом. Прошёл мимо, словно тот был частью обстановки.
При виде Деккера отец выпрямился на диване.
— Выйди, Патрик.
Он подчинился. Но заметил, что Деккер не закрыл дверь. Патрик сделал вид, что направляется к лестнице, затем остановился, задержал дыхание и прижался спиной к стене всего в нескольких футах от двери, прислушиваясь к разговору.