Страница 52 из 69
Мы вошли. Внутри было тепло — впервые за весь день я почувствовала, как согреваются руки, — и пахло дымом, похлёбкой, хлебом. Народу было немного: несколько купцов за столом у окна, пара мужиков у печи, служанка с подносом. Мы сели за стол в углу — я, Марта, Гвен, Гуннар. Хозяин принёс похлёбку, хлеб, чайник, четыре чашки. Мы ели молча, потому что устали. Устали так, как устают люди, которые сделали большое дело. Похлёбка была густая, с мясом, с кореньями. Хлеб — мягкий, свежий. Чай — горячий, тёмный, душистый. Я держала чашку в руках и не могла надышаться.
— Завтра, — сказала Марта, — поедем с утра. Как светать начнёт. Чтобы к вечеру дома быть.
— С покупками, — сказал Гуннар. — Мука, сахар, соль, масло. Ткань — на одеяла. Инструменты — Бертран просил. Гвозди, верёвка, смола. И ещё — бумага. Для Сальмы. И чернила. И перья. И воск. Для писем. И для печатей.
— И сладости, — сказала Гвен. — Детям. Младшей. Тирре. Она никогда не пробовала сахарных петушков.
— Купим, — сказала я. — Всем. По петушку.
Мы сидели долго — пили чай, говорили мало, слушали, как за окном шумит город. Потом хозяин показал нам комнату — небольшую, с двумя кроватями, с тюфяками на полу, с одеялами. Мы легли — я и Марта на кроватях, Гвен и Гуннар на тюфяках, — и я лежала в темноте и слушала, как дышат мои люди. За окном шумел город. Где-то играла музыка. Где-то лаяла собака. Где-то скрипела телега. Я думала о том, что завтра мы поедем домой. Что дома нас ждут. Что мы везём деньги. Что мы победили. И что шарлотка, которую я испекла по рецепту из другого мира, теперь будет продаваться на ярмарке в Вельдене. Каждую неделю. Потому что пекари, которые приходили, просили ещё. И придут снова.
Я закрыла глаза. Гуннар похрапывал. Гвен ворочалась. Марта дышала тихо, ровно. Я думала о доме — о саде, о яблонях, о заборе, о крыше, о двенадцати людях, которые ждут. И о том, что завтра я куплю им сладостей. И одеяла. И бумагу для Сальмы. И всё, что нужно. Потому что у нас есть деньги. Настоящие. Заработанные. Наши.
Утром мы встали рано, позавтракали тем, что осталось от похлёбки, расплатились с хозяином — медью, щедро, — и поехали по городу, за покупками. Мука, сахар, соль, масло. Ткань. Инструменты. Бумага, чернила, перья, воск. Сладости — сахарные петушки, леденцы, пряники. Всё, что просили. Всё, что нужно. Телега, которая утром была пустой, к полудню была полна. Мы выехали из Вельдена через восточные ворота — я, Марта, Гвен и Гуннар, — и я обернулась, чтобы посмотреть на город. Он стоял за нами — серый, каменный, с башнями, с дымом над крышами. Я знала, что вернусь сюда. Через неделю. С новым урожаем. С новыми шарлотками. С новым вареньем. Потому что ярмарка — каждую неделю. Потому что пекари ждут. Потому что город — теперь наш город. Потому что мы — теперь не просто выжившие. Мы — торговцы. Хозяева. Люди с землёй, с домом, с деньгами, с будущим.
Дорога домой была длинной, но лёгкой. Телега катилась ровно, лошадь шла бодро, солнце светило в спину. Мы ехали и молчали — каждый думал о своём. Я думала о том, как встретят нас дома. Как Сальма выбежит на крыльцо. Как Ирма скажет: «Ну?» Как Бертран кивнёт. Как Тирра запрыгает от радости, увидев петушка. Как Астрид и Сигрид спросят: «Продали?» И как я скажу: «Продали. Всё. И ещё привезли».