Страница 50 из 73
Ничего не получалось: ни брыкаться, ни уворачиваться, ни умолять. Максим припал к моей шее, опаляя жаром покрытую мурашками кожу. Я моментально сдала позиции, когда почувствовала его губы – касания едва ощущались, но этого было достаточно, чтобы свести меня с ума.
Я задрожала, понимая, что слишком соскучилась по нему – по теплу, голосу, запаху, взгляду… Я отчаянно в нем нуждалась. И как же сильно я хотела быть с ним – как можно дольше, как можно больше. Все-таки не так уж и страшно… Можно и потерпеть пару часов, особенно если позже все повторится.
Он вернулся к моим губам и крепко поцеловал. Я уже готова была согласиться на что угодно, лишь бы это не прекращалось. Желание поиграть исчезло без следа. Ведь во всем мире не было ничего важнее, чем возможность находиться рядом с ним. С тем, кто стал мне настолько дорог.
Почувствовав, что я расслабилась, Максим выпустил мои руки, чтобы получить возможность действовать. Я окончательно отбросила переживания, сдаваясь в добровольный плен, чувствуя, как приятное тепло превращается в неконтролируемое пламя, которое уже не потушить.
Невесомые прикосновения и чувственные поцелуи окончательно стерли мое сопротивление. Максим будто читал мои мысли, точно зная, чего я хочу, моментально исполняя даже самое мимолетное желание.
Лишь когда я обессиленно выдохнула, замирая в его крепких объятиях, ко мне вернулась способность разговаривать. Мысли путались, но было ясно – я даже не думала, что скучала настолько сильно.
– И что это было? – спросила я первым делом, когда снова смогла складывать нечленораздельные звуки в слова.
– Называй это как хочешь: манипуляция, подкуп или обещание продолжения вечером. – Говоря это, он продолжал покрывать поцелуями мою кожу. – А теперь мы уже опаздываем, поэтому, если не хочешь поехать невероятно прекрасной, розовощекой и растрепанной, беги собираться.
– И как одеваться? – Внезапно паника приобрела совершенно новый неожиданный размах. – У меня тут нет ничего подходящего!
Я дернулась, пытаясь вырваться и убежать, но меня снова удержали. Вот же только отправлял собираться! Почему снова сцапал?
– Тихо, тихо. – Он засмеялся, удерживая меня весом своего тела. – Ты едешь к семье спортсменов, а не супермоделей. Джинсы, футболка, кроссовки. Если оставишь волосы распущенными или только частично собранными, как ты часто ходишь, сделаешь лично меня чуть счастливее. А теперь бегом собираться. Представь, что ты в армии. – Максим перевернул меня и звонко шлепнул по ягодице.
Я взвизгнула, а когда почувствовала долгожданную свободу, сорвалась с места и побежала в ванную. На скорую руку накрасилась: только гель для бровей и тушь для ресниц. Волосы расчесала, заколов по бокам, чтобы не лезли в лицо. Потом буквально впрыгнула в джинсы, отметив, что они стали мне великоваты. Редко носила штаны в последние месяцы, поэтому упустила этот важный момент.
Футболку сначала надела не свою, а Максима. Быстро обнаружила и вернула на место: никогда не трогала его вещи без спроса, даже когда очень сильно скучала.
Более-менее удовлетворившись своим внешним видом, намазала губы блеском, который Максим вечно съедал в первые же пять минут, и побежала в коридор, где он уже ждал, разглядывая медали в своих руках.
– А ведь ты даже их не посмотрела, не покрутила, забыла, стоило мне снять футболку. – Отчего-то Максим выглядел растерянным, будто я должна была сделать по-другому.
– Безумно тобой горжусь, – сказала я, собираясь расцеловать, но сдержалась, вспомнив про блеск. – Безу-словно, они важны. Просто так сильно соскучилась, что не смогла сосредоточиться на них, когда тебя увидела.
Я забрала у Максима медали и трепетно ощупала их со всех сторон. Не могла поверить, что действительно держу в руках олимпийскую бронзу. Раньше это казалось невозможным. Да и сейчас слабо верилось. Тем более, привез их небезразличный мне человек.
Я встала на цыпочки и надела медали ему на шею. Максим едва дышал и густо покраснел по непонятной причине. Я поправила воротник олимпийки и разгладила ткань на плечах. Одежда и награды, которые раньше мне доводилось видеть только по телевизору, выглядели ненастоящими. Будто нарисованными. Я подняла взгляд на Максима и сказала:
– Знаю, тебе могло показаться, что для меня это мало значит, но это не так. Смотрела и пересматривала каждую игру, болея за тебя от всего сердца. А потом еще и разборы смотрела, чтобы точно ничего не упустить. Я сама с трудом осознаю произошедшее, потому что для меня Олимпийские игры – далекое от обычной жизни событие, которое показывают по телевизору. И все же, увидев тебя после долгой разлуки, ни на чем другом сосредоточиться не могла.
– Я тоже по тебе очень сильно скучал, ты не представляешь как. – Максим снова съел мой блеск. И это мы даже не успели выйти из квартиры! – Wŏ ài nĭ, милая. Спасибо тебе за то, что ты есть. И за то, что не загналась и не сбежала, пока меня не было.
Я заулыбалась, поплыв от его слов. Нравилось, что он вечно повторял на китайском одну и ту же фразу. Она звучала странно, но безумно красиво. Ладно, если я в его глазах прекрасна, так тому и быть.
– Честно говоря, я пыталась. – Говоря это, я покраснела. – Но скучала слишком сильно, чтобы уехать домой. Здесь хотя бы все напоминает о тебе.
– Теперь уже о нас. – Максим показал брелок в виде пончика на ключах, который появился, как только я сюда переехала.
Увернувшись от очередного поцелуя, я снова намазала губы, и мы наконец-то вышли из квартиры. Я уже и забыла, как мне нравилось ездить с ним на машине: я всегда включала свою музыку и могла подпевать по дороге.
Максим смеялся, потому что я неправильно произносила слова. Он хоть и не знал корейского, зато прекрасно знал английский, ведь часть песен была на нем. Меня это ни капли не смущало, его тоже. Вот если бы кто-то другой постоянно смеялся над моим произношением, я бы, возможно, закрылась и перестала подпевать. С ним же я чувствовала небывалую свободу.
Ехали долго. По дороге Максим вспоминал, как с каждым годом скучал по дому все меньше, как все реже и реже звонил родителям. Что с сестрами он не общается. Они все старше. Поэтому, когда Максим рос, сестры уже практически не бывали дома.
Отношения в его семье были достаточно холодными. Он сравнивал родителей с самыми жесткими крикливыми тренерами, заставляющими сквозь боль, кровь и слезы пробиваться наверх. Возможно, в самом детстве все было иначе, только вот воспоминаний о тех временах у него не осталось.