Колыбельная бури

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Фредерик, плотнее запахиваясь в меховой плащ. — Как декан я даю добро. Главное, что мы установили личность этого архимага и нашли ответы на многие важные вопросы. Думаю, я могу относиться к нему, как к очередному лидорианцу. Жаль, что у вас сейчас неспокойно...

Я вздохнула. В прежние времена Наркиса бы отправили к отцу, чтобы король лично решил, как именно принять нового члена семьи и что с ним делать.

Мы приехали в замок Лантии к рассвету третьего дня. Это был очень милый дворец, окруженный почти декоративной крепостной стеной — ажурной от бойниц и украшений. На изящных башенках развевались разноцветные шелковые штандарты.

— Ди, еще немного и ты своим взглядом обрушишь эти стены, — усмехнулся Фредерик и первым проехал в ворота.

Я перехватила вопрошающий взгляд Наркиса и раздраженно взмахнула поводьями.

— Она подкатывала к моему жениху и строила мне козни, когда я училась в Академии...

Фредерик вдруг остановил коня, развернул резким жестом и подъехал ко мне. Что-то жесткое мелькнуло в его взгляде.

— Ты кое-чего не знаешь, и только поэтому я сейчас говорю спокойно. Она ушла из Академии после смерти Натаниэля. И прошло уже очень много лет с того момента. Пожалуйста, держи... при себе свои мысли. Знаю, что тебе пришлось нелегко, но не вымещай это на ней.

Декан выглядел настолько странно, что я просто кивнула, хотя ничего толком не поняла.

— О Боги! — раздался вдруг голос. — Как же я рада тебя видеть, мой друг!

Фредерик тут же лучезарно улыбнулся и направил коня вглубь замкового двора. Когда его спина перестала загораживать мне обзор, я увидела Лантию. На ней было шикарное платье с ручной вышивкой и замысловатыми узорами. Волосы аккуратно уложены и скреплены дорогими украшениями. Спина все еще прямая, как струна. Только передо мной стояла не профессор Лантия из моей памяти. А старая женщина, чье лицо покрывали морщины, а волосы превратились в седое серебро.

Пока ее внимание было занято Фредериком, который что-то доставал из сидельных сумок и вручал ей, я замерла пораженная и сидела каменным изваянием. Наконец, Арчи подо мной выдал лаконичное «и-го-го», привлекая внимание. Я спешилась, а когда обернулась — Лантия уже стояла рядом и пристально разглядывала меня.

— Здравствуй, — максимально спокойно и дружелюбно выдала я. Мне стало неуютно под этим взглядом. Вдруг, она просто кивнула и пошла к замку, так ничего и не сказав. И я поняла, мой приезд ей гораздо труднее вынести, чем мне.

— Я слышал, — шепнул мне Наркис, пока мы плелись в конце процессии, идущей в замок. — Что преподаватели Академии получают бессмертие, пока работают. Что на самой школе наложены заклятья. И когда учитель оставляет свой пост, он теряет вечную жизнь, вновь становясь смертным. Стареет, как все.

Я смогла только покачать головой. Увидев себя ее глазами, я утратила всякую злость. Она хотела быть бессмертной только пока вечный Натаниэль был жив. Но как только он покинул этот мир, Лантия тоже ушла стареть и умирать. И сейчас, спустя столько лет, снова увидеть меня — не постаревшую ни на один день, внешне почти юную... думаю, это было тяжело.

В этот момент ко мне пришло понимание. Возможно, я единственный человек, которого любил проклятый эльф. Но я не была единственным человеком, который любил Натаниэля, действительно любил и скучал по сей день. На это у меня монополии не было.

Я внезапно развернулась и пошла обратно. Это заметил только Наркис, он сунул в зубы Арчидоза поводья своего коня и пошел за мной. Взгляд, которым его проводил дракон, ошалевший от такой наглости, был непередаваем.

Я вышла за ворота замка и отошла прочь с дороги, отступая в тьму за стенами, куда не доставали факелы у башен. Там я села на первый попавшейся камень и закрыла лицо руками. Меня трясло. Наркис молча сел рядом, затем обнял меня.

— Как так? — хрипло спросила я, ощущая, как эмоции захлестывают меня с головой. Как из самых глубин поднимается тьма боли и затапливает все на своем пути. Дрожь стала сильнее. — Как я смогла?

— Ты не смогла, — ответил Наркис, гладя меня по волосам. — Ты все еще пытаешься.

Я пыталась сконцентрироваться на дыхании и хоть как-то прийти в себя. Кожа на руках приобрела серо-голубой оттенок, ногти почернели, клыки заострились. Все что у меня осталось от него — проклятье в крови.

— Я должна собраться. Вокруг творится черт знает что, я не могу сейчас расклеиваться, — повторяла я, раскачиваясь в такт словам. Когда стало чуть легче, я оторвала руки от лица и посмотрела в ночное морозное небо. Колючие звезды мерцали над голыми ветвями леса, пронзительно кричала хищная птица в кустах. Когда ее голос умолк стало удивительно тихо, словно все звуки вязли в зимней темноте. — Она не смогла. Продолжать. Я тоже не хотела. Но вспоминала то, чему он меня учил. Как он цеплялся за жизнь, как никогда не сдавался. И я думала, черт возьми, кем я буду, если подведу его. Если просто скинусь с ближайшей башни. Он спас мне жизнь, научил ею пользоваться. И я думала — нельзя его подвести. Оставаться верной его принципам и идеям.

Я замолчала, когда поняла, что плачу. Сжала зубы и быстро заморгала, словно так можно было прогнать слезы.

— Сколько прошло?

— Полтора века. Для меня — полтора века. Иногда, когда ничего не болит, я просыпаюсь утром и все хорошо. И нет этого ужаса, ничего нет, и все хорошо. Я жива и живу. А потом приходят вот такие дни. И все возвращается так, словно было только вчера. Словно не было этих десятилетий. Может стоило скинуться с башни и не продолжать эту пытку. Знаешь, что такое вечная любовь? Это вечная боль, это непрекращающийся ад. Потому что вечная любовь не означает отсутствие разлуки. Или что вы всегда будете вместе...

— Ты любишь человека тогда, когда его нет. И в сердце уже нет места ни для кого другого. И никогда не появится больше. Тех, кто рядом ты не можешь любить даже в половину так сильно. Даже самых верных, преданных и добрых близких. Весь мир превращается в кривые зеркала, где ты ищешь отражение своей любви...

— Как ее звали? Твою тень?

Наркис хмыкнул и некоторое время молчал.

— Мариша. И я все еще пытаюсь верить, что она жива. Где-то очень далеко от меня, но жива. Или будет жива.

Мы сидели так еще какое-то время, наплевав на вежливость или правила приличия. Сидели, пока не почувствовали в себе силы встать и выйти на свет.