Страница 54 из 184
Каменский осёкся, казалось, он жалел о вырвавшихся у него словах. Руднев сделал вид, что не заметил этого.
– Вы хотите сказать, у вас есть основания подозревать Всеволода Александровича в чём-то более существенном? – спросил он с оттенком недоверия.
– Скажем так, дорогой мой друг. У меня есть причины задуматься, – попытался увильнуть от прямого ответа Фёдор Андреевич, – Например, мне известно, что наш дипломат не полностью разорвал свои старые знакомства с некоторыми из тевтонцев. И старательно скрывает это!
– Я бы на его месте тоже не стал афишировать подобные знакомства по нынешнем временам! Да и что компрометирующего вы находите в дружбе с немцами? У нас в России их великое множество! И большинство из них верноподданные нашего государя.
Упрямое несогласие Руднева и его заступничество за Остроградского наконец задело графа за живое, и тот ударился в открытые обличения.
– Все не так просто, любезнейший Дмитрий Николаевич! – воскликнул он, а после перешёл на свистящий конспиративный шёпот. – Я видел, как он якшается со шпионом!.. Вы помните, как накануне войны из страны выслали группу Германских и Австрийских дипломатов, уличённых в шпионской деятельности? Среди них был некто барон фон Глук, у которого адъютантом служил очень запоминающийся тип: на лицо вылитый Багратион…
Дмитрий Николаевич весь превратился в слух. Он абсолютно ничего не помнил о дипломатическом скандале и понятия не имел ни о каком фон Глуке, но про человека, похожего на Багратиона, несколькими часами ранее слышал от Белецкого. Именно так тот описал незнакомца, увиденного им в доме Киршнера за мгновение до того, как потерять сознание.
– Так вот, Дмитрий Николаевич, я своими глазами видел, как Всеволод Александрович тайно встречался с этим самым «Багратионом», – продолжал рассказывать граф, всё ещё подшёптывая, будто их могли подслушать враги, – В феврале дело было… Мы отмечали именины Анны Сергеевны. Графиня наречена в честь Анны Новгородской… Нам
пришлось
пригласить на торжество Остроградского, поскольку присутствовал сам Сергей Дмитриевич
37
[Имеется в виду Сергей Дмитриевич Сазонов, министр иностранных дел Российской империи с 1910г. по 1916г.]
. Он в Первопрестольной тогда был, и оказал нам честь… Короче говоря, я заметил, как во время ужина лакей передал Всеволоду Александровичу какую-то записку. Тот заметно занервничал и без объяснений торопливо вышел. Меня такое его поведение заинтриговало. Я подозвал лакея, и тот сказал, что дипломата вызвал запиской какой-то господин, который ждёт его на улице. Я глянул в окно и увидел, что Остроградский разговаривает с адъютантом фон Глука. Тот прятал лицо в воротник, но я его узнал. А потом Остроградский что-то сунул немцу в руку, и «Багратион» сразу ушёл, а дипломат вернулся. Я потребовал от Всеволода Александровича объяснений, но он сказал, что я обознался, а когда я стал настаивать, послал меня к чёрту. Вот теперь и скажите мне, какие такие секретные дела могут быть у российского дипломата с адъютантом немецкого шпиона? И что он ему мог передать? А?!
– Может, он ему карточный долг возвращал? – предположил Руднев.
Каменский фыркнул.
– Возможно! Но зачел тогда обманывать? Как известно, маленькая ложь рождает большое недоверие! – не унимался Каменский.
Дмитрий Николаевич помолчал, а потом впился в собеседника тем своим взглядом, которым, казалось, мог читать даже самые сокровенные мысли и стремления.
– Фёдор Андреевич, если уж у нас пошёл столь откровенный разговор, – произнёс он доверительно, но так настойчиво, что Каменский неуютно поёжился. – Могли бы вы объяснить мне, почему вас настолько взволновало предположение о том, что князь Вяземский умер не своей смертью?
– Но Дмитрий Николаевич! – воскликнул граф с преувеличенной экспрессией. – Я же вам ещё тогда всё объяснил!.. Я решил, что Павла Сергеевича убило порочное пристрастье. А вы бы не ужаснулись, если, не приведи господь, такая
неприятность
произошла бы в вашем доме?!
Руднев абсолютно не верил объяснению Каменского, а выбранное графом в качестве определения произошедшей трагедии слово: «неприятность» окончательно укрепили его недоверие.
Дмитрий Николаевич промолчал, но взгляд его сделался острее, а выражение лица жёстче.
Фёдор Андреевич отвёл глаза и пожевал губами, словно какие-то слова рвались у него наружу, но никак не могли быть произнесены. Наконец, он решился.
– Дмитрий Николаевич, после моего пассажа на счёт маленькой лжи и большого недоверия с моей стороны было бы постыдным скрытничать… Но тут такая неловкая ситуация… Вы обещаете, что всё останется между нами?
– Я не могу такого обещать, – отрезал Руднев. – Идёт дознание. Но если ваша история не имеет к нему касательства, естественно, я сохраню наш разговор в секрете.
Каменский обречённо вздохнул и заговорил голосом, в котором слышались стыд и страдание.
– Дело в том, Дмитрий Николаевич… Дело в том… Анна Сергеевна, как вам известно, женщина очень эмоциональная, и всё принимает чрезвычайно близко к сердцу… Когда началась Великая война, и в ней стали гибнуть русские солдаты и офицеры, она буквально заболела. Врачи говорили, что это нервное… Постепенно всё вроде наладилось… А потом я узнал, что графиня стала злоупотреблять наркотиками… Сперва она принимала их под контролем доктора для того, чтобы снимать приступы беспокойства и справляться с бессонницей, а потом… Потом не смогла отвыкнуть и в конце концов пристрастилась к кокаину. Подмешивает его в рябиновую настойку или даже в шампанское… Слава богу, она понимает, что это пагубная привычка, и всячески противостоит ей, но иногда срывается…
– Тот флакон, что вы тогда отдали полиции, на самом деле принадлежал Анне Сергеевне? – вставил вопрос Руднев.
– Да…
Граф замолчал, но Дмитрий Николаевич прекращать разговор не намеревался.
– Фёдор Андреевич, я искренне сочувствую вам и графине. И я прекрасно понимаю ваше желание оградить Анну Сергеевну от сплетен и пересудов. Но я пока так и не понял, при чём тут смерть Вяземского?
Каменский совсем сник.
– Несколько месяцев назад у нас в доме произошёл
трагический казус