Страница 53 из 184
Глава 14
Фёдор Андреевич встретил Дмитрия Николаевича радушно. Как того требовали приличия, он поблагодарил гостя за участие, посетовал на то, что супруга и дочь до сих пор не могут прийти в себя после случившегося, а затем перешёл на откровенно доверительный тон и принялся честить ротмистра Толстого за бесцеремонность и навязчивость.
– Я никогда бы не подумал, – возмущался граф, – что наши голубые мундиры… так сказать, благородный остов государственной безопасности… ведут себя так грубо и вызывающе! Этот мальчишка Толстой!.. А ведь я знаю его отца! Достойнейший человек!.. А этот!.. Вы только представьте себе, Дмитрий Николаевич, он позволил себе трижды меня допросить и даже Анну Романовну посмел побеспокоить!.. Когда она в таком состоянии!.. А ещё он вытребовал списки гостей и намеревается досаждать приличным людям своими недопустимыми вопросами!
– Пётр Кириллович ведёт дознание, – вступился за ротмистра Руднев, хотя отлично знал, что тот и впрямь отличается бестолковой ретивостью и грубой нахрапистостью.
– О каком дознании в моём доме может идти речь?! – взвился Каменский. – Тем более, что князь, упокой Господь его душу, умер естественной смертью. Нет, конечно, я понимаю! Когда вот так внезапно обрывается жизнь молодого ещё человека, офицера, представителя высшего дворянства, необходимо полностью исключить все возможности злонамеренного деяния! Особенно сейчас, когда идёт война, и немецкие шпионы позволяют себе чёрт знает что!.. Но не в моём же доме! Здесь не бывает ни врагов России, ни убийц!.. Ах, Дмитрий Николаевич! Это абсолютно невыносимо!.. Скажите мне, как человек знающий, когда наконец это прекратится, и меня оставят в покое?!
Руднев развёл руками.
– Увольте меня от комментариев, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Я занимаюсь криминалитетом. И там-то иной раз дознание годами длится, а тут государственное дело! Вам придётся потерпеть!
– А как же мои приёмы?! А собрания «Русичей»?!
– Думаю, вам будет лучше пока перенести их на дружескую платформу. Вот скоро намечается собрание «Союза патриотического просвещения и искусств», где Остроградский будет председательствовать. Объединитесь с Всеволодом Александровичем. Пусть включат в повестку вопросы вашего общества.
Фёдор Андреевич пошёл красными пятнами.
– Шутить изволите, любезнейший Дмитрий Николаевич?!.. Да я никогда с этими пустобрёхами в одном поле, пардон, кальсоны не спущу! Вы же, друг мой, – наш человек! Вы понимаете, что мы реальное дело делаем! Для России! Для царя! Для бога! А они что?!.. Искусство?!.. Просвещение?! Помилуйте! Чем, скажите мне, поможет фронту то, что все гимназисты поголовно вместо: «Отче наш…» станут долдонить: «О чём шумите вы, народные витии?»
36
[«О чем шумите вы, народные витии?» – первая строфа патриотического стихотворения-оды «Клеветникам России» А. С. Пушкина, опубликованного в 1831 году и написанного в связи с польским восстанием 1830—1831 годов.]
?! Их союз – профанация! А Остроградский – бахвал и мошенник! Да-с! Именно так, милостивый государь! Бахвал и мошенник!
– Однако, я слышал, у него много последователей, – аккуратно подлил масла в огонь Дмитрий Николаевич.
– Ещё бы! Охотников из пустого в порожнее языком молоть всегда много найдётся! Это же не дело делать!
– Фёдор Андреевич, если так рассуждать, так реальное дело исключительно за теми, кто в окопах!
– Нет! Нет, дорогой мой Дмитрий Николаевич! Простите, но тут я с вами не соглашусь! Несомненно, наши воины! Наша армия! Солдаты и офицеры – все те, кто несут на своих плечах основную тяжесть войны – они, несомненно, основная деятельная сила России! Но не преуменьшайте и наш вклад! Тех, кто отсюда, из мирного тыла вливает свою кровь в жилы русского могущества!
– Я так вот никакой крови в эти жилы не вливаю, – пожал плечами Руднев.
Но Каменский возразил со всё возрастающим апломбом:
– Неправда, Дмитрий Николаевич! А как же ваш фонд?
– Это фонд моего покойного отца…
– Но вы им управляете, и решение о перенаправлении средств фонда с географических исследований на помощь пленным и раненным было вашим!
– Фёдор Андреевич, помилуйте! Какие нынче географические исследования! Война! Да и не велика заслуга в таком жертвовании, при моём-то состоянии и доходах с моих картин!
– Да, прекратите вы преуменьшать свой вклад! На ваши деньги освобождены из плена десятки людей и сотни имеют полноценное питание, медицинскую помощь, а, главное, надежду на скорое возращение на родину! Это не сопоставимо с пустой болтовнёй о пересмотре художественных канонов и гимназических программ!
Дмитрий Николаевич вскинул руки, признавая своё поражение в споре.
– Не мне вести с вами дискуссию, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Однако и «Союз патриотического просвещения и искусств» имеет немало последователей. Сколько людей собираются на его собрания? Не меньше сотни?
– Ой, да бросьте вы, Дмитрий Николаевич! От силы пара десятков! Да, и то в основном студентешки, непризнанные поэты и нищие интеллигенты из жидов-выкрестов! Остроградский на этой публике надеется себе имя сделать, поскольку в министерстве иностранных дел он ноль без палочки.
Дмитрий Николаевич изобразил на лице нарочито недоумённую мину.
– Коли вы, Фёдор Андреевич, столь невысокого мнения о достоинствах Всеволода Александровича, отчего же вы его к себе приглашаете?
– Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе, – назидательно изрёк граф и поднял палец.
Дмитрий Николаевич изумлённо поднял брови.
– Вы, несомненно, сгущаете краски, Фёдор Андреевич! – пылко воскликнул он. – Я никогда не поверю, что ваши отношения с Остроградский так плохи, что вы считаете его врагом! Как бы ни расходились ваши мнения, вы оба патриоты, и это, если и не делает вас друзьями, примиряет вас перед лицом великой цели!
Каменский язвительно рассмеялся.
– Вы, Дмитрий Николаевич, умный человек! – произнёс он покровительственно. – Но благородство и романтизм вашей натуры делают вас в некоторых вопросах слепым! Остроградский – лицемер! Неужели вы думаете, что тот, кто много лет покланялся Германии, вот так вот вдруг в одночасье становится её рьяным ненавистником?! Всё это маскировка!
– Вы выдвигаете серьёзные обвинения, Фёдор Андреевич, – осторожно сказал Руднев. – Смена убеждений – ещё не повод считать человека предателем государственных интересов.
– Разумеется! Дело не только в смене политической позиции!..