Страница 48 из 184
Он взял набравшегося товарища под руку и увёл в дальний угол гостиной, сердито шипя ему что-то на ухо.
– Не обращайте внимание! – рассмеялся хозяин дома. – Герр Судейкин иной раз неудачно шутит… Его отец был ветеринаром из Гельзенкирхена, вот его сыну и передалось лошадиное чувство юмора…
– А откуда был ваш отец, герр Белецкий? – неожиданно вмешался в разговор пан Бержинский.
– Он родился в Берлине.
– А ваши Вольские родственники? Вы общаетесь?
– Очень редко. Иногда пишем друг другу письма.
– Одна из названных вами фамилий показалась мне знакомой?..
Вопрос молодого поляка прозвучал натянуто, а его внимательный взгляд не отрывался от лица собеседника.
– Да? – удивился Белецкий. – Какая же? Возможно, у нас есть общие знакомые, пан Бержинский. Мир так тесен, даже в бескрайней России.
– Нет-нет, Фридрих Карлович, – качнул головой поляк. – Я думаю, речь не о знакомых. Названная вами фамилия упоминалась в газетах. Не так ли? – речь молодого человека внезапно сделалась абсолютно холодной и резкой, он буквально приказал. – Отвечайте!
Белецкий передёрнул плечами, давая понять, что тон беседы его не устраивает, и принялся неторопливо собирать книги.
Накалившуюся атмосферу попыталась разрядить хозяйка дома:
– Войцех, дорогой мой! Давайте, я подолью вам кофе! – засуетилась она.
– Он уже остыл! – хмуро буркнул поляк, схватил кофейник и нервным шагом направился прочь из гостиной. – Позвольте, золотая пани, я заварю новый.
– Вы так милы, мой мальчик! – прощебетала хозяйка дома и поспешила следом за паном Бержинским.
– Не берите в голову, Фридрих Карлович, – небрежно обронил Киршнер, когда его супруга и взнервлённый поляк исчезли за дверью. – У молодых людей излишняя эмоциональность нынче в моде, а наш милый пан всегда отличался излишним снобизмом и подозрительностью. Я, пожалуй, пойду и помогу Кларе угомонить нашего шляхтича.
С этими словами глава немецкого клуба вышел вслед за женой и паном Бержинским.
Через несколько минут вся троица вернулась обратно в гостиную. Хозяйка дома несла поднос со второй порцией штруделя, мрачный молодой поляк – кофейник, а герр Кишнер – новую бутылку Киллепича. Глава немецкого клуба вид имел крайне раздражённый. Очевидно, разбирательство с паном Бержинским не доставило ему удовольствия.
– Предлагаю выпить за новый деловой союз, – произнёс он без особого энтузиазма и разлил ликёр по рюмкам.
Его супруга, порхая вокруг стола, словно огромный одуванчик в своей невообразимой блузке, принялась раздавать гостям изящные калишки
(польск. kielich – «стопка»)
с искрящимся благородным напитком густого вишнёвого цвета.
– За вас, дорогой мой Фридрих! – манерно промурлыкала она, салютуя Белецкому.
Все выпили, и обстановка заметно разрядилась. Белецкий решил, что самое время возобновить разговор о книгах, но вдруг понял, что с ним что-то не так. Он почувствовал, что осоловел и с трудом соображает, будто пьяный, чего быть никак не могло, поскольку Белецкий обладал способностью пить, практически не хмелея. По крайней мере его бы точно не развезло от выпитого за этот вечер.
Белецкий испугался. Он хотел было кинуться прочь из немецкой гостиной, но ноги его сделались ватными, голова кружилась. Опираясь о секретер, он ещё несколько секунд стоял, потом начищенный до блеска паркетный пол, накренившись, метнулся куда-то в сторону, и Белецкий упал. Мир вокруг него стал сжиматься, растворяясь по периферии в колышущемся сером тумане. Голоса удалялись и тоже таяли. Ускользающее сознание в панике цеплялось за последние различимые Белецким образы и звуки.
Он услышал истеричный вопль пана Бержинского: «Ты кого привёл, свинья!» и увидел над собой заинтересованную морду Нерона, а где-то высоко над ней – два новых лица, одно из которых было ему знакомо, но вспомнить имя Белецкий уже не успел.