Страница 46 из 184
Последняя поднялась навстречу гостям, из-за её юбки сконфужено выглядывала расстроенная морда Нерона.
Дама эта была в том блаженном возрасте, когда расцветшая в полную силу красота обеспечивает женщине неизменный интерес со стороны мужчин, а очевидная уже близость неизбежного увядания даёт право смело и без оглядки отвечать на этот интерес взаимностью с любой степенью увлеченности. Женщина была очень мила лицом и умеренно пышна формами. Белая кожа, нежный румянец, большие голубые глаза с густыми длинными ресницами, чувственные алые губки и золотистые кудряшки, кое-где пронизанные серебристыми нитями первой седины – всё это делало даму похожей на одну из фарфоровых статуэток, хранившихся за готическими дверцами. На женщине была твидовая юбка в крупную клетку и невероятного фасона блуза, утопающая в бесчисленных кружевных оборках, столь пышных, что казалось, будто дама одета в морскую пену или сахарную вату.
– Ах, Ануфрий Ануфриевич, я как раз вспоминала о вас, – немного жеманно проговорила женщина и с любопытством взглянула на Белецкого.
Герр Киршнер подошёл к обладательнице сахарной блузки, взял обе её руки в свои и поцеловал.
– Дорогая, позволь тебе представить нашего нового друга Фридриха Карловича Белецкого. Он специалист по редким книгам… Господин Белецкий, это моя супруга.
– Для меня большая честь быть представленным вам, фрау Киршнер, – с поклоном сказал Белецкий.
– Называйте меня Кларой, – кокетливо попросила хозяйка дома.
Белецкий снова учтиво поклонился, а Киршнер тем временем принялся представлять ему остальных гостей.
– Герр Шлоссер, владеет тремя аптеками и патентами на несколько косметических средств.
– Совершенно чудесных, – игриво вставила Клара и отправила меланхоличному, дородному, лысому как коленка фармацевту воздушный поцелуй.
– Герр Биккель, – продолжал церемонию знакомства хозяин дома и указал на молодящегося шестидесятилетнего савраса с пышными гусарскими усами и пропитым взглядом. – Тоже весьма обожаемый моей женой, поскольку его коммерция – дамские европейские штучки: чулки, бельё, шляпки и прочие приятные нашим красавицам мелочи.
Фрау Киршнер зааплодировала Биккелю с экспрессией шестнадцатилетней институтки.
– Господин Войцех Бержинский, – представил следующего гостя герр Киршнер. – У пана Бержинского интерес по ювелирной части здесь, у нас, и в Варшаве.
Поляк удостоился со стороны Клары нежной материнской улыбки. Он и впрямь по годам годился ей в сыновья. Это был нервозного вида молодой человек, болезненно худой, сутулый, с бледным капризным лицом.
Наконец Киршнер повернулся к последнему из своих гостей: мощному сорокалетнему мужчине со степенным взглядом и окладистой бородой, на его шёлковом жилете красовалась золотая цепочка такой толщины, что ещё немного, и она вполне бы сгодилась для того, чтобы сажать на неё Нерона.
– Ну, и достойный представитель московского купечества Паисий Спиридонович Лукашин. Антиквар с именем.
– Премного наслышан, – почтительно вставил Белецкий.
На самом деле он слышал, вернее читал, про всех, присутствующих в этой уютной гостиной, за исключением её хозяйки.
Аптекарь Шлоссер торговал необандероленными наркотиками, а его патентованные снадобья распивали в подпольных кабаках и притонах заместо водки.
Биккель и впрямь возил из Европы дамские товары, правда, в большей степени контрабандные, а ещё вёз оттуда же пустые бутылки из-под французского коньяка, в которые потом здесь, в России, разливали сивушный спирт, подкрашенный чаем и подавали в уже более фешенебельных заведениях, нежели одеколоны его коллеги.
Бержинский был на побегушках у самого хозяина дома, который являлся одним из первейших в Москве скупщиков краденных ценностей, и помогал Киршнеру вывозить видные украшения в Варшаву, где их разбирали, переделывали и перепродавали обратно в Россию. Редкие же книги, антиквариат и картины Киршнеру помогал сбывать Паисий Спиридонович.
– А я так вот о вас не слыхивал, – вроде как незлобиво, но с оттенком недоверия пробасил Лукашин и вопросительно воззрился на Белецкого, давая понять, что ждёт объяснения тому невероятному факту, что в Первопрестольной объявился неизвестный ему торговец букинистическими редкостями.
– Меня учили, что скромность – главная добродетель, – тонко улыбнулся в ответ Белецкий.
Паисий Спиридонович хмыкнул.
– Чрезмерное усердствование в добродетели есть смертный грех гордыни, – нравоучительно заявил он.
Белецкий согласно кивнул.
– Полностью с вами согласен, господин Лукашин. Потому и имею желание расширить свою
скромную
деятельность через знакомство с вами.
– Вас интересует продажа или покупка? – деловито спросил антиквар.
– Преимущественно продажа.
– Откуда берёте товар?
– Из частной коллекции.
Тут в разговор вмешался Судейкин, уже во всю налегавший на ликёр и закуски.
– Не темните, Фридрих Карлович, – буркнул он с набитым ртом. – Тут все свои.
Белецкий замялся, и тогда инициативу перехватил хозяин дома.
– Мы
уважаем
чужие тайны, герр Белецкий, но ещё более
ценим
доверие и искренность, – произнёс он с такой интонацией, что в конце фразы отчётливо слышалось недосказанное: «Мы ждём вашего рассказа».
Мужчины требовательно воззрились на новичка, но милая Клара пришла Белецкому на помощь.
– Ах, господа! Разве можно устраивать человеку допрос с порога?.. Присаживайтесь, дорогой Фридрих! Вы же позволите называть вас Фридрихом?.. Хотите ликёра или чашечку кофе? Садитесь-садитесь! Я поухаживаю за вами!.. Попробуйте штрудель! Это рецепт моей бабушки… – защебетала и засуетилась фрау Киршнер.
Белецкий воспользовался предложением и сел, сказав, что предпочтёт кофе и будет рад оценить бабушкин рецепт. Едва в его руке появилась тарелка, перед ним уселся благородный Нерон, враз позабывший и свой аристократизм, и инцидент в прихожей. Пёс уставился на гостя просящим заискивающим взглядом и, не получив отпора, положил свою огромную брылястую морду новому знакомцу на колени. Перспектива быть обслюнявленным Белецкого не радовала, но прогонять зверюгу он не стал, внезапно поняв, что Нейрон – единственный, кто из находящихся в этой комнате вызывал в нём симпатию.