Страница 34 из 43
Глава 8. Только имя
Теперь вместе с хвоей Котори сметал со ступенек листья.
У храма росли одни сосны. Листья приносило снизу, от последнего дома: клёновые и ещё какие-то, круглые. За ночь они набивались в углы ступенек, и вымести их оттуда удавалось не сразу.
Лето прошло. Ещё в августе, когда внизу у калиток разводили маленькие костры, встречая души умерших, Гин сказала с третьей ступеньки:
— Год уже.
— Погоди, чему уже год?
Гин посмотрела на него.
— Тебе.
Котори принялся считать месяцы по пальцам. Пальцев не хватило; пришлось начать с большого ещё раз.
— Да, — сказал он. — Уже год.
Гин положила морду на лапы, будто сама давно всё посчитала.
Колени теперь мёрзли: куртка до них не доставала с июня.
Танто лежал в ножнах поперёк доски, рядом с чертой, которую Котори сделал за меч. Имени у него всё ещё не было. Летом Котори попробовал два — одно услышал в городе, другое придумал сам, — но нож отзывался на оба одинаковым гулом. Так же он гудел в дороге, когда Котори спрашивал: «Это ты?»
— Ладно, — сказал ему тогда Котори. — Когда захочешь, сам скажешь, как тебя звать.
Больше имён не придумывал. По-прежнему выносил танто навстречу первому лучу, но спрашивал всё реже.
Нанами он тоже показал танто, как обещал, — у магазина, не вынимая из ножен. Она сказала «красивый» и провела пальцем по дереву. Посмотреть на лезвие не попросила.
Гин по-прежнему приходила. Когда танто был в зале, она лежала на третьей ступеньке мордой к воротам, а когда Котори вынимал его на крыльце — съезжала к стражу без лапы и говорила «Убирай», не дожидаясь конца проверки.
В октябре исчезли мотыльки. Зал у Хаяси стали закрывать раньше, и Котори теперь уходил из храма засветло.
В тот вечер он возвращался от барабанов с тофу для Гин.
Трудное место сегодня впервые удалось сыграть без ошибки, и Котори всю дорогу от вокзала отбивал его пальцами по пакету.
Было холодно так, как этой осенью ещё не было. У людей изо рта шёл пар. Дорожку вдоль реки они обходили: там дуло.
На одной из скамеек у реки, под фонарём, лежал человек.
Котори заметил его сразу — так же, как замечал монеты в щелях. Он умел отличать вещи, оставленные на время, от потерянных. Этот человек не устроился отдохнуть. Он лежал, будто его потеряли.
Котори подошёл ближе. Человек был стар — лысая голова в редком седом пуху, щетина, губы в трещинах. Тонкая куртка на вате, под ней что-то вроде халата, подпоясанного шнуром. На ногах матерчатые туфли без носков. Он лежал на боку, поджав колени, и его трясло — не как Такаяму, а всего сразу, а мелко, без остановки, как дрожит натянутая верёвка.
Обе руки он прижимал к груди. В кулаке что-то было: между пальцами торчал край тёмного камня.
— Здравствуйте, — сказал Котори.
Старик не открыл глаз.
Котори положил ладонь на старую деревянную спинку. У бетонных ножек скамьи скопились листья.
— Давно он на тебе лежит?
— Вторую ночь, — сказала скамья.
Он убрал руку. Посмотрел вдоль набережной — до моста, до вокзала. Люди шли по другому берегу, где фонарей было больше.
Котори наклонился ближе, и свет из его глаз лёг старику на лицо.
Веки старика дрогнули. Он открыл глаза — серые, цвета туч перед дождём, — и долго смотрел прямо в огоньки, не отворачиваясь от света.
— Вы совсем замёрзли, — сказал Котори. — Здесь ветер. Давайте я помогу вам встать. Сможете?
Старик разлепил губы.
— Нанко.
— Простите, я не расслышал.
— Нанко.
Котори повторил про себя, шевельнув губами, чтобы запомнить.
— Вас зовут Нанко? Я правильно понял?
— Нанко.
— А фамилию вы помните?
Старик закрыл глаза. Котори подождал.
— Где вы живёте? Кто вас ищет?
— …Нанко.
Других слов Котори не дождался. Он тронул рукав, потом край ватной куртки. От храмовых дощечек он всегда слышал просьбы, но от старика сейчас не услышал ничего. Только почувствовал холод. Старик держался за своё имя, как за камень в кулаке, и других слов у него не оставалось.
На углу светился автомат.
Котори нашарил в кармане мелочь. Под кнопками светились красные полоски: значит, горячее. Он нажал одну, потом другую. Внутри дважды грохнуло. Первую банку он сунул в карман, вторую перехватил через рукав — обжигала — и вернулся к скамейке.
Попробовал вложить банку старику между ладонями. Пальцы не разжались; пришлось прижать её сверху, к кулаку с камнем.
Старик вздрогнул. Потом медленно подтянул руки к груди вместе с банкой.
— Держите. Обеими руками, вот так. — Котори поправил банку, чтобы та не выскользнула. — Она не скоро остынет. Я проверял.
Губы у старика были в трещинах, и Котори потянулся к язычку на крышке — показать, где открывается. Пальцы старика нашли язычок раньше. Щёлкнуло. Он поднёс банку ко рту, не открывая глаз, и сделал глоток — маленький, будто проверял, можно ли.
Как открыть банку, он помнил. А где его дом — не мог сказать.
Котори присел рядом на край скамьи. Пакет с тофу поставил на землю.
Что делать с потерянными вещами, он знал. Кошельки — в будку у моста. Перчатки — на столбики. Человека он находил один раз, и тогда Гин сказала, куда.
Гин была на горе.
— Тут у моста есть полицейская будка, — сказал он наконец. — Я вас доведу. Они знают, что делать, когда кто-нибудь потерялся.
Старик молчал.
— Я с вами пойду, — добавил Котори и придвинулся ближе. — Держитесь за меня.
Поднимал он старика долго. Сначала тот сел, держась за спинку. Потом Котори подставил плечо — оно теперь доставало старику до подмышки — и они встали вместе. Старик оказался лёгким, но на ногах почти не держался, и Котори приходилось удерживать его на себе.
Банку и камень он не выпустил. Тофу Котори взял в свободную руку.
У моста в будке было темно.
Котори заглянул в стекло. Стол, стул, на столе табличка. Нарисованный полицейский прикладывал руку к фуражке; под ним шли те же строчки и цифры, что всегда.
Он постучал.
Никто не вышел. Старик стоял рядом, привалившись к стене будки. Его плечо мелко постукивало о стену.
— Кошельки я вам оставлял, — сказал Котори табличке. — Они могли подождать.
Он оглянулся на старика, привалившегося к стене будки.
— А его я здесь не оставлю. Он и так совсем замёрз.
Нарисованный полицейский по-прежнему отдавал честь.