Страница 28 из 43
Котори опустил руки к ткани, но пальцы не разжались. Теперь он знал, чего стоил меч ещё до того, как им впервые взмахнули. Сто жизней. И все они остались в его песне.
Звон не прекращался. Сквозь него Котори видел жёлтый жетон у огромной руки. Сам положил, сам подвинул поближе: заплачено. Теперь Котори понял: жетон был только знаком платы. Кузнец позволил ему расплатиться тем, что у него было; настоящую цену за такой клинок с него не потребовал.
Жар переменился. Теперь между знакомыми руками лежало короткое лезвие. Пальцы двигались медленно, с трудом, как неделю назад в пещере.
И снова была кровь. На этот раз — самого кузнеца. Она уходила в железо, отдавала ему тепло, а руки остывали.
— Подождите, — сказал Котори.
Огонь осел. Круг света на полу погас. Котори поднял голову. Перед ним были камень, трава у края и его собственная тряпка на земле. Солнце грело пальцы.
Танто пел всё так же. Только теперь Котори слышал в звоне прощание.
У него дрожали руки. Он упёрся локтями в колени, чтобы удержать лезвие.
Он знал это так же, как знал просьбы на дощечках: старого кузнеца больше нет. Когда-то этот меч был его первой легендарной работой. Теперь стал последней. При первой ковке погибли те, чьи просьбы Котори только что слышал. Теперь кузнец отдал собственную жизнь, чтобы меч снова стал целым.
Котори посмотрел на камень, закрывший вход.
— Вы же только жетон попросили.
Он подождал, словно из-за камня ещё могли ответить.
— Я не знал.
Гин сзади подняла морду.
Тявкнула — раз, тонко, в сторону камня. Потом легла мордой к нему, как ложилась к воротам, и больше не шевелилась.
Котори сидел, пока солнце не сдвинулось и тень от скалы не подошла к его колену. Тогда он подвинулся, чтобы танто оставался на свету.
— Я слышал, — сказал он лезвию.
Звон стал тише. Не пропал — стал, как колокол через минуту после удара: если приложить ладонь, ещё дрожит. Он посмотрел на камень, где была щель. Поклонился ему, сидя, низко, до земли.
Гин поднялась. Стряхнула с живота прилипшую траву.
— Домой? — спросила она с расстояния.
— Сейчас.
Котори встал, подождал, пока отпустят затёкшие ноги. Ножны убрал в рюкзак. Танто понёс за рукоять, лезвием к солнцу. Там, где тропа уходила в тень, поднимал руку выше.
Гин шла впереди, на два шага дальше обычного, и оглядывалась.
— Это ты? — спросил он на первом повороте.
Танто гудел.