Посмотрим

Глава 25. Приезд Михаила

Петровский Завод, Нерчинский округ. Зима 1834 года.

Дорога от Петербурга до Петровского Завода заняла почти четыре месяца. Михаил ехал один, без кучера - нанял подводу до Иркутска, а дальше шел пешком, потому что денег не хватило. За спиной - котомка с письмами, лампадкой и сменой белья. В кармане - последние тридцать рублей, оставшиеся от тещиных трехсот.

Он не жаловался. Он шел и думал о ней.

Сибирь встретила его морозом - градусов под сорок, не меньше. Снег скрипел под ногами, дыхание застывало на ресницах, пальцы на руках немели, даже в рукавицах. Но он не останавливался. Останавливаться было нельзя - замерзнешь.

На станциях он отогревался, пил чай с сухарями, слушал разговоры проезжих. О нем не спрашивали - мало ли ходит по тракту, всякие. Ссыльные, купцы, беглые. Привыкли.

В начале декабря он добрался до Иркутска.

Всю дорогу его преследовала одна мысль: а что, если бумаги, выданные Адлербергом и Вяземским, - не более чем временная уловка? Если кто-то донесет, что отставной князь едет в Сибирь без высочайшего соизволения? Если в Петербурге уже узнали и отправили курьера вдогонку с приказом - арестовать, вернуть, судить? Каждый раз, когда на тракте появлялся всадник, сердце Михаила замирало. Но пока обходилось.

Там нанял проводника - старого бурята, который знал дорогу к Петровскому Заводу. Договорились за десять рублей - до места, с ночлегом и пропитанием.

Но прежде, чем отправиться дальше, он должен был легализоваться в губернском центре. Утром, отдохнув с дороги, Михаил надел чистый сюртук и направился в губернское правление.

В приемной было людно - чиновники в мундирах сновали туда-сюда, пахло сургучом и казенной скукой. Секретарь, подслеповатый старик в очках, долго изучал его документы, потом поднял глаза.

- Вам к их превосходительству, - сказал он и, подумав, добавил: - Вам повезло, князь. Наш прежний губернатор, Александр Степанович Лавинский, на днях оставил пост. Он был человек суровый и въедливый, говорят, даже в отставку его попросили за слишком усердное рвение. А сейчас назначен новый - Николай Семенович Сулима. Он только на прошлой неделе принял дела, еще не вошел в курс, но, сказывают, человек военный, решительный.

Он вызвал чиновника, который проводил Михаила в кабинет.

Генерал-лейтенант Сулима оказался мужчиной лет пятидесяти шести, с пронзительным взглядом и тяжелой челюстью. Он сидел за огромным столом, заваленным картами и папками. На мундире поблескивали ордена: звезда Святого Александра Невского с алмазами, кресты Святого Георгия и Святого Владимира. Этот человек прошел Наполеоновские войны, был ранен при Бородине. Казалось, его ничего не могло удивить или испугать.

Михаил представился, рассказал, что он отставной штабс-капитан, путешествует по частным надобностям.

Сулима молча взял его бумаги, углубился в чтение. В кабинете было слышно только тиканье часов и его собственное дыхание.

- Так, значит, к тетке? - наконец спросил губернатор, пристально глядя на Михаила.

- Так точно, ваше превосходительство, - ответил Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Сулима еще раз перечитал бумаги, потом вернул их.

- Хорошо, - коротко сказал он. - Прописку в Иркутске и проездной документ до Петровского Завода оформите в канцелярии.

Михаил уже взялся за дверную ручку, как вдруг генерал остановил его.

- Князь, - окликнул он.

Михаил обернулся.

- Я не спрашиваю, куда вы на самом деле едете и с кем желаете там встретиться. Мне достаточно того, что написано. Но имейте в виду: ежели какие беспорядки, вы ответите передо мной лично, - его голос был спокоен, но в нем чувствовалась сила, не терпящая возражений. - Надеюсь, мы с вами больше не увидимся.

- Взаимно, ваше превосходительство, - поклонился Михаил и вышел.

Выйдя на крыльцо, он перевел дух. Холодный воздух обжег легкие. «Пронесло», - подумал он. Он понимал, что, скорее всего, своим проездом обязан бездумной подписи чиновника, который не захотел вникать в путаную семейную историю отставного князя, или тому, что Адлерберг и Вяземский имели здесь, в Сибири, достаточно влиятельных знакомых. А возможно, и тому, и другому. Но сейчас это было не важно.

Он был на месте и мог продолжать путь.

Леса, сопки, замерзшие реки. Ехали еще неделю. На ночлег останавливались в избах - у местных, за рубль-другой, или в чистом поле, у костра. Спали вповалку, накрывшись тулупом. Михаил почти не спал - думал. О том, что увидит ее через несколько дней. О том, что она скажет. О том, что он скажет.

Слова заготовил в дороге. Но боялся, что при встрече забудет все.

К Петровскому Заводу подъехали на закате. Солнце садилось за сопки, снег горел розовым, из труб вился дым. Поселение казалось маленьким, затерянным среди лесов и гор. Тюрьма - одноэтажное здание из серого камня, растянувшееся на десятки метров и напоминавшее огромный склеп, стояла в центре.

Михаил соскочил с подводы, расплатился с проводником. Спросил у первого встречного, где живет Бестужева. Мужик махнул рукой в сторону окраины.

- А вон там, у леса. Мазанка. Не пропустите.

Он пошел. Снег скрипел под ногами, сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. За спиной - котомка. Впереди - дом.

Изба стояла на отшибе, у самого леса. Маленькая, в три окна, с покосившимся крыльцом. На окнах - занавески из ситца, в одном окне горит свеча. Дымок из трубы - топят.

Михаил остановился у калитки. Смотрел на дом, на огонек в окне, на снег, искрящийся под луной.

«Она там, - подумал он. - За этой дверью. Ждет».

Он открыл калитку, подошел к крыльцу. Поднялся на ступеньки. Постучал.

Тишина. Потом шаги. Скрип половиц.

Дверь открылась.

Она стояла на пороге - в старой шубе, накинутой на плечи, с распущенными волосами. Бледная, худая, с серыми глазами, которые смотрели на него и не верили.

- Миша, - сказала она. Голос дрогнул.

- Наташа, - ответил он.

Они смотрели друг на друга. Долго. Молча. Никаких слов. Только взгляды, только дыхание, только стук сердец.

Потом она шагнула к нему, обняла. Он обнял ее в ответ - крепко, так, что треснула старая шуба. Она плакала - тихо, беззвучно. Он гладил ее по волосам, по спине, по плечам. Целовал в макушку, в висок, в щеку.

- Я приехал, - сказал он. - Как обещал.

- Я знала, - ответила она. - Я всегда знала.

Она взяла его за руку, ввела в дом.

В избе было тепло - печь топили с утра. На столе горела свеча в медном подсвечнике, пахло хлебом и сушеной рыбой. В углу - икона с лампадкой. На лавке - подушка, шинель вместо одеяла.