Посмотрим

Глава 24.

Глава 24. Неожиданная помощь

Санкт-Петербург, раннее утро следующего дня

На рассвете он встал, умылся ледяной водой, побрился. Оделся в дорожный сюртук - теплый, из плотного сукна. Вещей было немного - все, что нажил за десять лет службы, уместилось в один старый чемодан - с бельем, сменными рубашками, парой сюртуков и теплой шинелью. Теперь он стоял у порога, готовый к отправке. Извозчик должен был прийти к восьми.

Остальное - стол, кресла, медный кофейник, который когда-то достался от отца, - он раздал сослуживцам или продал за бесценок.

В дверь постучали в седьмом часу.

Михаил удивился - рано. Отворил.

На пороге стоял молодой офицер в мундире флигель-адъютанта. Лицо знакомое - Михаил видел его в Зимнем, кажется, он состоял при Владимире Адлерберге.

- Князь, - офицер слегка наклонил голову. - Граф Адлерберг просит вас пожаловать в Зимний дворец. Немедленно.

- Зачем? - спросил Михаил, хотя сердце уже упало.

- Не знаю, - ответил адъютант. - Велено передать - дело спешное. Я жду вас внизу, в экипаже.

Он кивнул и вышел.

Михаил закрыл дверь, прислонился к косяку.

«Немедленно». Это могло означать только одно: император узнал. Кто-то донес, что отставной князь собирается в Сибирь без спроса. И теперь - или арест, или ссылка, или, в лучшем случае, приказ не покидать Петербург.

Он не стал гадать. Поправил шейный платок, надел сюртук, взял со стола кивер и вышел.

Экипаж ждал у крыльца. Адъютант сидел внутри, молчал всю дорогу. Михаил не спрашивал. Смотрел на убегающий назад Петербург, на заснеженные крыши, на шпиль Петропавловского собора.

«Будь что будет», - сказал он себе.

Михаил не был в Зимнем дворце с того дня, как подал прошение об отставке. Коридоры показались чужими, хотя ни одна картина не сменилась, ни одна дверь не перестала быть на месте. Просто он теперь был не свой. Посторонний. Из тех, кто проходит, опустив глаза, и не ждет, что часовой возьмет под козырек.

Всю дорогу он гадал, зачем его вызвали. Арестуют? Предупредят? Зачем?

Адъютант провел его не к императорским покоям - они свернули в крыло, где размещались свитские кабинеты. Михаил удивился, но не подал виду.

- Сюда, князь, - сказал адъютант, останавливаясь у двери с медной табличкой: «Граф В. Ф. Адлерберг».

Михаил отдал ему свою шинель, переступил порог и замер.

В кабинете за столом сидел граф Владимир Федорович Адлерберг, генерал-майор свиты Его Императорского Величества, один из самых близких и доверенных людей Николая Павловича - подтянутый, чисто выбритый, лет сорока, с цепким, изучающим взглядом.

Рядом с ним, в кресле у окна, расположился князь Александр Николаевич Вяземский - тоже генерал-майор свиты и друг императора, тридцати четырех лет, светловолосый, с бледным, продолговатым лицом и холодными голубыми глазами. Тот самый, с кем Михаил сталкивался на балах и заседаниях, но никогда не был близок. Он был в мундире, при орденах, и смотрел на Михаила без обычной холодной надменности - скорее с усталым любопытством.

- Проходите, князь, - сказал Вяземский, указав на стул. - Садитесь.

Михаил перевел взгляд на Адлерберга. Тот молча кивнул.

- Я не понимаю, - сказал Михаил, садясь. - Зачем я здесь?

- Затем, что вам нужна помощь, - ответил Вяземский. - А мы хотим ее оказать.

Он пододвинул к краю стола плотный лист бумаги с печатями и сургучом.

- Подорожная до Иркутска. И разрешение на проживание в Петровском Заводе.

Михаил взял бумагу, прочитал. Руки чуть заметно дрожали.

- Как?.. Почему?

Вяземский посмотрел на Адлерберга. Тот по-прежнему молчал, но в глазах его мелькнуло что-то вроде одобрения.

- Вы помните графиню Варвару Сергеевну Шереметьеву? - спросил Вяземский. - Ту, что подавала прошение о разрешении следовать за мужем?

Михаил кивнул. Конечно, помнил. Зимой 1826 года, когда еще не утихли аресты, он встретил ее на лестнице Зимнего дворца - бледную, с дрожащими руками, с запечатанным конвертом. Вяземский тогда попросил его проводить графиню к Адлербергу, но Адлерберг уехал. Михаил взял прошение, передал. Без вопросов. А спустя почти год Михаил снова встретился с графиней, когда привез ей разрешение императора и подорожную до Нерчинских рудников. И бумагу, которую она подписала не читая, отрекаясь от всего.

- Это была жена моего двоюродного брата, - сказал Вяземский. - Андрей был арестован. Она добивалась права ехать к нему в Сибирь. Вы помогли передать ее прошение с просьбой облегчить его судьбу, затем разрешение императора следовать за мужем.

Михаил сидел на краю стула, не решаясь откинуться на спинку. Руки лежали на коленях, пальцы сплетены в замок. Он переводил взгляд с Вяземского на Адлерберга, но граф молчал, только чуть повел бровью, давая понять, что слово за князем.

- Я просто исполнил приказ, - сказал Михаил. Голос прозвучал глухо.

- Вы не спросили, что в бумагах. Не донесли, не потребовали награды. Вы сделали это молча, а для нас это было важно.

Вяземский помолчал, потом откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на колене. Взгляд его был тяжелым, испытующим.

- Варвара Сергеевна сейчас в Сибири, рядом с мужем. Я знаю, что вы сделали для него. Теперь я ваш должник.

Михаил поднял голову. В лице его мелькнуло удивление, быстро уступившее привычной сдержанности.

- Я не ради благодарности…

- Знаю, - перебил Вяземский, чуть подавшись вперед. - Но долг есть долг.

Он кивнул на бумаги, лежащие перед Михаилом - плотный лист с печатями, подорожную.

- Это наша плата.

Михаил перевел взгляд на бумаги, потом снова на Вяземского. Нервно облизал губы.

- Плата за что?

- За молчание. За честность. За то, что вы не предали.

Михаил медленно взял лист, сжал его в руке. Пальцы чуть заметно дрожали. Все еще не верил.

- А император? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Государю не докладывали, - сказал Вяземский. - По крайней мере, пока. Формально вы едете к больной тетке. В Иркутске вас встретят, пропишут, не будут гнать. Но если спросят - вы ничего не знаете.

Он подчеркнул последнюю фразу, выдержав паузу. Адлерберг за его спиной чуть заметно кивнул - жест, который Михаил не мог не заметить.

- И вы рискуете? - спросил Михаил, переводя взгляд с одного на другого.

- Рискуем, - сказал Адлерберг.

Это было первое слово, которое он произнес за весь разговор. Голос сухой, спокойный, как всегда. Он не смотрел прямо на Михаила - уставился куда-то в стену, но в этом взгляде читалась твердость.