Посмотрим

Глава 19. Дорога в Сибирь

Санкт-Петербург - Москва - Казань - Пермь - Тюмень - Томск - Красноярск - Иркутск - Чита. Март - июнь 1830 года.

Кибитка отъехала от заставы, когда солнце только показалось из-за крыш - низкое, бледное, февральское. Михаил стоял на дороге, подняв воротник, и смотрел вслед, пока сани не растаяли в снежной дымке. Наталья сжимала в руке край тулупа, которым закуталась, и не оборачивалась. Боялась, что если обернется - не выдержит, велит кучеру остановиться, вернется. А возвращаться было некуда. Дом продан, вещи собраны, подорожная в кармане.

Кучер, бородатый мужик в драном полушубке, звали его Егор, правил лошадью молча, изредка покрикивал. Кибитка была простая - крытые сани с верхом из серого войлока, внутри солома, сверху тулуп. Наталья сидела, закутавшись в него, и смотрела на убегающую назад дорогу.

«Ну вот, - подумала она. - Началось».

Путь предстоял долгий. От Петербурга до Иркутска - больше пяти тысяч верст. По Сибирскому тракту, через Москву, Казань, Пермь, Тюмень, Томск, Красноярск. Если повезет с погодой и лошадьми - через три-четыре месяца на месте.

Она вытащила из-за пазухи маленькую тетрадь в кожаном переплете - подарок Михаила. На первой странице было написано: «Пиши. Я буду читать, когда ты вернешься». Она усмехнулась. Вернется ли? Вряд ли. Но писать будет.

Она достала карандаш, развернула тетрадь.

«Февраля 27 дня 1830 года. Выехали из Петербурга. Кучер Егор, мужик молчаливый, лошадь старая, но крепкая. Мороз градусов двадцать. Прощай, Петербург. Прощай, Миша»

.

Она спрятала тетрадь, закрыла глаза. Кибитка тряслась, снег скрипел под полозьями. Впереди были тысячи верст.

Первые дни тянулись медленно. Останавливались на почтовых станциях - одноэтажные деревянные дома с нарами для проезжающих, с запахом щей и кислой капусты. Смотрители, отставные солдаты или вдовые чиновники, проверяли подорожную, ставили печати, давали лошадей. Если лошадей не было - ждали часами, сутками.

Прогонные деньги Наталья заплатила вперед - сто пятьдесят рублей за весь путь, от Петербурга до Иркутска. Дорого, но сговорилась с ямщиком, тот взял не за каждую станцию, а оптом. Съестное покупала сама - хлеб, сало, сухари, чай в кирпичиках. На станциях иногда варили горячее - щи, кашу, иногда - мясо, если была оказия. За ночлег платила отдельно - по двадцать-тридцать копеек, если было отдельное помещение. Чаще ночевала в общей комнате, на нарах, вместе с проезжими - купцами, солдатами.

Ссыльных встречала на каждом шагу. Партии каторжников, закованных в кандалы, брели по тракту под конвоем - человек по десять-пятнадцать, иногда больше. Ржавые цепи звенели на морозе, лица черные, обмороженные, глаза - пустые. Наталья смотрела на них и думала о братьях. Такими ли стали они? Тоже в цепях, тоже бредут по этой проклятой дороге?

Она старалась не думать об этом.

Однажды, на станции под Казанью, к ней подсела женщина - молодая, лет двадцати пяти, с узлом за плечами. Одета бедно, но чисто, лицо умное, глаза острые.

- Вы куда едете, барыня? - спросила она, разворачивая сухарь.

- В Читу, - ответила Наталья. - А вы?

- В Красноярск. К мужу. Он там на поселении.

Наталья внимательнее посмотрела на нее.

- Ваш муж - декабрист?

- Нет, - женщина покачала головой. - Он поляк. Восстание в прошлом году. Его сослали за участие.

Польское восстание 1830 года только началось - слухи доходили до тракта глухими эхами, но ссыльные уже потянулись. Наталья не знала, как это скажется на ее пути, но чувствовала - лишние проверки, задержки, придирки.

- Как вас зовут? - спросила она.

- Марья. Марья Ивановна.

- Наталья Александровна.

Они разговорились. Марья ехала к мужу в Красноярск, где он должен был отбывать ссылку. Денег было в обрез - наняла самую дешевую подводу, спала на станциях, где придется. Наталья предложила ехать вместе - безопаснее и веселее. Марья согласилась.

Они ехали через Казань, через Пермь, через Екатеринбург. За Уралом началась настоящая Сибирь - леса, болота, бескрайние равнины. Дорога стала хуже - колдобины, ухабы, мосты через реки, которые текли где попало. Кибитка тряслась, Наталья билась головой о стенку, спала урывками.

«Марта 15. Переехали Урал. Горы низкие, лесистые. На станции в Екатеринбурге ночевали в общей избе - бабы с детьми, солдаты, какой-то купец храпел так, что стены дрожали. Я не спала - думала о Мише. Что он сейчас? На службе? С Варенькой? Пишет ли? Я ему не пишу - боюсь, письма перехватят. Но хочется так, что руки чешутся».

В Тюмени их задержали на три дня.

В городе случился пожар - сгорела половина деревянных домов, на постоялых дворах не было мест. Наталья с Марьей ютились у какой-то старухи на окраине, спали на полу, на соломе. Хозяйка, древняя, беззубая, кормила их похлебкой и все причитала: «Ох, барыньки, худо вам будет в Сибири. Неласковый край, злой».

Наталья не отвечала. Она знала, что будет худо. Но выбора не было.

В Тюмени они наняли нового ямщика - старого, битого жизнью мужика, который всю дорогу молчал и курил трубку. Зато лошади у него были добрые, не боялись волков. В Сибири волков боялись все - они выходили на дорогу по ночам, глаза горели зеленым, вой стоял такой, что мороз по коже.

Однажды ночью, когда кибитка остановилась на ночлег в чистом поле, Наталья услышала вой - близко, страшно. Старый ямщик зажег факел, бросил в темноту, закричал матом. Волки отступили, но Наталья не спала до утра.

«Апреля 5. Сегодня чуть не задрали волки. Ямщик говорит - частое дело. Я не боялась. Странно. Может, от усталости? Или от того, что все равно - здесь умереть или в Сибири? Братья там, я должна добраться. Не имею права умереть в дороге»

.

В Томске они расстались с Марьей - той нужно было в Красноярск, а Наталье - дальше, в Читу. Обнялись на прощание, пообещали писать.

- Вы обязательно доедете, - сказала Марья. - Вы сильная.

- Я не сильная, - ответила Наталья. - Я просто упрямая.

Она поехала одна.

Дальше путь пошел через тайгу. Леса стояли стеной, дорога петляла между сосен и елей, солнца почти не было - только серое небо и бесконечный снег. Кучер - новый, молодой парень, звали его Петруха - правил лихо, но часто останавливался, чтобы перекурить. Наталья сидела в кибитке, закутавшись в тулуп, и смотрела в окно.

Иногда она доставала тетрадь и писала.

«Апреля 20. Все думаю о Вареньке. Как она там? Михаил сказал, что отдаст ее в Смольный. Правильно. Там будет тепло, сытно, приличное воспитание. Но я буду скучать. Я полюбила эту девочку. Она - как маленький луч света в нашей темной жизни. Миша, береги ее. Пожалуйста»