Посмотрим

Он смотрел. Водил пальцами по ее рукам, по животу, по бедрам. Она вздрагивала, закрывала глаза, открывала снова. Ее дыхание становилось глубже, грудь поднималась и опускалась.

- Миша, - позвала она. - Миша, я хочу тебя чувствовать. Всего. Пожалуйста.

Он обнял ее, прижал к себе. Она дрожала - от холода, от страха, от того, что сейчас должно было случиться. Он гладил ее по спине, по волосам, по плечам, целовал шею, ключицы, грудь через тонкую ткань сорочки. Она вздыхала, выгибалась, сжимала его плечи.

- Сними, - прошептала она. - Сними с меня все.

Он стянул сорочку. Она осталась совсем нагой - худая, бледная, с маленькой грудью и острыми бедрами. Он смотрел на нее, и в глазах стояли слезы - от красоты, от боли, от того, что это могло быть последним разом.

- Не смотри так, - сказала она. - Будто на похоронах.

- Ты прекрасна, - ответил он. - Я никогда не видел никого прекраснее.

Она улыбнулась - слабо, неуверенно. Потянулась к нему, расстегнула пуговицы на его рубашке, стянула ее через голову. Потом - штаны, белье. Он помогал ей, торопясь, боясь, что она передумает.

Когда они оба были наги, она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Он обнимал ее, гладил по спине, целовал в макушку.

- Ты боишься? - спросил он.

- Да, - прошептала она. - Но я хочу.

Он осторожно уложил ее на спину, навис сверху. Она смотрела на него снизу вверх - большими серыми глазами, полными слез и надежды.

- Миша, - сказала она. - Миша, не бойся. Я не сломаюсь.

Он поцеловал ее в губы - долго, нежно. Потом перешел на шею, на грудь, на живот. Она выгибалась, стонала, вцеплялась пальцами в его волосы.

- Пожалуйста, - прошептала она. - Я больше не могу ждать.

Он вошел в нее - медленно, осторожно, боясь сделать больно. Она вскрикнула - тихо, сжала его плечи. Потом выдохнула, расслабилась, прижалась ближе.

- Не останавливайся, - прошептала она. - Пожалуйста, не останавливайся.

Он не останавливался. Двигался плавно, ритмично, глядя на ее лицо - белое, с закрытыми глазами, с мокрыми щеками. Она плакала - беззвучно, неудержимо. Он целовал ее слезы, висок, уголки губ, шею. Она обнимала его, прижималась, стонала тихо, как во сне.

- Миша, - позвала она. - Миша, я люблю тебя. Я так тебя люблю.

- И я тебя, - ответил он, задыхаясь. - Наташа, Наташенька…

Она вцепилась в него, прижала к себе, впилась в плечо зубами, чтобы не закричать. Он чувствовал, как она содрогается, как напрягается, как выгибается под ним - и сам не мог сдержаться.

Когда все кончилось, они лежали, тяжело дыша, переплетенные, мокрые от слез и пота. Она лежала у него на груди, ее пальцы перебирали складки его рубашки. Он гладил ее по волосам, целовал в макушку.

- Спасибо, - прошептала она, не поднимая головы.

- За что? - спросил он, продолжая водить ладонью по ее спине.

- За то, что был. За то, что не бросил. За эту ночь. За то, что назвал меня Наташенькой.

Он улыбнулся, приподнял ее лицо за подбородок, заглянул в глаза.

- Я буду называть тебя так всегда, - сказал он. - Если ты позволишь.

Она улыбнулась сквозь слезы, провела пальцем по его губам.

- Позволяю, - она улыбнулась сквозь слезы. - Миша, Миша… какой же ты дурак, что не едешь со мной.

Он прижал ее крепче, поцеловал в лоб.

- Я приеду, - сказал он. - Обязательно.

Она не ответила. Только вздохнула, закрыла глаза и уткнулась лицом ему в плечо.

Они не спали до утра. Лежали в темноте - свеча догорела, и комнату освещала только лампадка в углу, отбрасывая золотой круг на потолок. Говорили шепотом, боясь спугнуть тишину.

- Ты будешь писать мне? - спросила она, водя пальцем по его ключице.

- Буду. Как только смогу.

- Письма будут проверять. Не пиши ничего лишнего.

- Я напишу: «Жди». Ты поймешь.

- Я всегда понимаю.

Она помолчала, потом подняла голову, посмотрела на него:

- Варенька остается с тобой?

- Да. Пока не пристрою в Смольный. Теща поможет.

- Она хорошая девочка. Я полюбила ее.

- Она тебя тоже, - он поцеловал ее в висок.

- Скажи ей… - Наталья запнулась, провела пальцем по его щеке. - Скажи, что тетя Наташа уехала далеко. Но она помнит о ней.

- Скажу.

Он снова поцеловал ее - в уголок губ, потом в щеку, потом в лоб.

- Миша, - сказала она, прижимаясь к нему. - Мы поженимся. Когда-нибудь. В Сибири или здесь. Но мы будем вместе.

- Обещаешь? - спросил он, переплетая свои пальцы с ее.

- Обещаю, - прошептала она, глядя ему в глаза, и в ее взгляде была такая твердость, что Михаил поверил.

Он поцеловал ее - долго, нежно. Она провела ладонью по его затылку, задержала пальцы на шее. Они лежали так несколько мгновений, слушая дыхание друг друга.

Потом она отстранилась, перевернулась на бок, лицом к нему, и провела пальцем по его груди.

- Я хочу родить от тебя детей, - сказала она вдруг. - Мальчика и девочку. Назовем сына Андреем - в честь твоего отца. А дочь… дочь назовем Лизой. В честь… в честь твоей первой жены. Чтобы ты помнил.

- Ты серьезно? - он приподнялся, опершись на локоть, посмотрел на нее.

- Серьезней некуда, - ответила она. - Ты - моя жизнь, Миша. И я хочу, чтобы у нас было продолжение. Даже если мы не будем вместе.

- Мы будем, - сказал он. - Я клянусь.

Она прижалась к нему, замерла.

- Не клянись. Просто будь.

Рассвет наступил незаметно. Сначала за окном посветлело - серо, мутно, по-зимнему. Потом стали видны силуэты домов, деревьев, заборов. Потом запели петухи - где-то далеко, на окраине.

Наталья встала первой. Надела платье - то самое, дорожное, теплое, на вате. Завязала платок. Подошла к зеркалу - единственному, что осталось в доме, - поправила волосы.

- Я готова, - сказала она.

Михаил поднялся, оделся. Подошел к ней, обнял.

- Я провожу, - сказал он.

- Я знаю.

Они вышли из дома. На крыльце - мороз, снег, тишина. Кибитка ждала у ворот - простые сани с верхом, нанятые до самой Сибири. Кучер, бородатый мужик в тулупе, дремал на козлах.

- Трогаем? - спросил он, увидев седоков.

- Трогаем, - ответила Наталья.

Она села в кибитку, закуталась в тулуп. Михаил сел рядом - проводить до заставы.

Лошадь тронулась. Сани покатили по заснеженной улице, мимо знакомых домов, мимо церкви, мимо лавок.

Наталья смотрела на город, который покидала, может быть, навсегда. На Васильевский остров, на Неву, на шпиль Петропавловского собора. И не плакала.

Михаил смотрел на нее. На ее профиль - бледный, заострившийся, на тени под глазами. И думал о том, что он должен был поехать с ней. Но не мог.