Посмотрим

Глава 17. Подписка

Санкт-Петербург, Канцелярия коменданта Петропавловской крепости - квартира Оболенского. Осень 1829 года.

Осень 1829 года выдалась ранней и холодной. Уже в сентябре задули северные ветры, с Невы потянуло сыростью, листья облетели за неделю, обнажив черные ветки. На Васильевском острове топили печи с утра до вечера, и дым из труб стлался по земле, смешиваясь с туманом.

Прасковья Михайловна Бестужева умерла в августе. Тихо, во сне, не мучилась. Елена успела закрыть ей глаза, Наталья - поставить свечи у иконы. Похоронили на Смоленском кладбище, скромно, без лишних речей. Пришли только свои - сестры, несколько старых знакомых, священник. Михаил приехать не мог - был при императоре.

Наталья ждала сорок дней. Отстояла панихиды, раздала милостыню, заказала сорокоуст. А на сорок первый день подала прошение о выезде в Сибирь.

Писать его пришлось несколько раз - то не так оформили, то не те бумаги приложили, то канцелярист, молодой и прыщавый, морщил нос, читая фамилию Бестужева.

- Сестра государственных преступников? - переспросил он, поднимая глаза.

- Сестра, - ответила Наталья спокойно. - И хочу разделить их участь.

Канцелярист хмыкнул, но спорить не стал. Прошение приняли, зарегистрировали, обещали доложить начальству. Наталья ушла, оставив в приемной запах фиалок - тех самых, которыми пахло ее мыло.

Через две недели пришел вызов: явиться в канцелярию коменданта Петропавловской крепости для подписания обязательств.

Крепость встретила ее сыростью и холодом. Стены из желтого кирпича, окна с решетками, часовые с ружьями. Внутри пахло казенными чернилами, сургучом и чем-то кислым - может быть, страхом, может быть, безнадежностью.

Канцелярия помещалась в правом крыле, за тяжелой дубовой дверью. Наталья вошла, огляделась. Комната была небольшая, с высоким потолком, с окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен - шкафы с делами, у стола - стул для просителей. За столом сидел пожилой чиновник с седыми бакенбардами, в мундире с золотыми петлицами. На столе - стопка бумаг, чернильница, песочница.

- Садитесь, сударыня, - сказал чиновник, не поднимая головы. - Бумаги готовы.

Наталья села. Руки сложила на коленях, спину держала прямо.

Чиновник взял верхний лист, начал читать - монотонно, казенно:

-

«Я, нижеподписавшаяся, Наталья Александрова дочь Бестужева, добровольно и по собственному желанию изъявляю согласие последовать в Сибирь к моим братьям, Николаю и Михаилу Бестужевым, осужденным за государственное преступление на каторжные работы…»

Наталья слушала, не перебивая.

-

«…Принимаю на себя все последствия сего шага, а именно: лишение прав состояния, ограничение свободы передвижения, обязательство безотлучно находиться при местах поселения братьев, подчиняться местным властям, не иметь никаких сношений с посторонними лицами без разрешения начальства…»

Чиновник перевернул лист, продолжал:

-

«…Отказываюсь от прав на наследство, на возвращение в европейские губернии, на ношение дворянского звания и всех сопряженных с оным привилегий…»

Он поднял глаза, посмотрел на Наталью.

- Вы понимаете, сударыня, что подписываете?

- Понимаю, - ответила она.

- Вы перестаете быть дворянкой. Вы не сможете вернуться в Петербург, даже если захотите. Ваши письма будут проверяться. Ваши знакомства - контролироваться.

- Я все понимаю, - повторила она.

Чиновник подвинул к ней бумагу, обмакнул перо в чернила.

- Подпишите.

Наталья взяла перо. Рука не дрожала. Она вывела свое имя четко, без помарок -

«Наталья Бестужева»

.

Чиновник взял бумагу, посыпал песком, стряхнул.

- Вы больше не дворянка, - сказал он. - Теперь вы - ссыльная. Женщина, добровольно идущая за преступниками.

Наталья подняла на него глаза.

- Я сестра, - сказала она. - Иду к братьям. Остальное - неважно.

Чиновник покачал головой, но спорить не стал.

- Можете идти, сударыня. Подорожную получите через месяц. Отъезд - в феврале, как дороги встанут. Сборы - в ваше распоряжение.

Наталья встала, поклонилась и вышла.

В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось, руки дрожали - теперь она позволила себе это. «Я больше не дворянка». Слова звучали странно - будто о ком-то другом.

Но она сделала выбор. И не жалела.

К Михаилу она пришла вечером.

Вареньку отправили к бабушке Голицыной - на несколько дней, якобы погостить. Нянька Марфа ушла в свою каморку, на кухне стыл недопитый чай. Наталья скинула шубку, прошла в гостиную. Михаил стоял у окна, спиной к ней, глядя в темноту. Рука сжимала край подоконника.

- Ты подписала? - спросил он, не оборачиваясь.

- Да, - ответила она, остановившись у двери. Голос был ровным, чужим.

- И что теперь?

- Теперь я - ссыльная. Не дворянка. Через месяц получу подорожную. В феврале поеду.

Он резко обернулся. Лицо бледное, глаза блестят.

- Ты бросаешь меня, - сказал он. Не спросил - утвердил.

- Ты сам не решился, - ответила она, не отводя взгляда. - Я ждала два года. Ты обещал, что уйдешь со службы. Что поедешь со мной. Где твое обещание?

- Я не могу, - он шагнул к ней, протянув руку, но она не сделала шага навстречу. - Ты знаешь. Долги. Варенька. Если я брошу службу сейчас - мы все умрем с голоду.

- А я? - она смотрела в упор, но в голосе уже не было гнева, только боль. - Я умру с голоду в Сибири? Или меня убьют по дороге? Тебе все равно?

- Не говори так, - он схватил ее за плечи, но мягко, почти умоляюще, и провел большими пальцами по ее ключицам, будто хотел удержать. - Ты знаешь, что не все равно.

Она опустила голову, потом подняла. Глаза мокрые.

- Я знаю, - сказала она тихо. - Знаю, что ты не можешь. И не прошу. Просто… мне страшно.

Она отвернулась, сделала шаг к окну, но он удержал, не давая уйти.

- Не просишь? - переспросил он. - А что ты делаешь, Наташа? Ты просишь меня бросить все.

- Нет, - она вырвалась, отошла к окну, встала спиной, прижав лоб к холодному стеклу. - Я прошу только одного: не бросай меня одну. Найди способ. Не сейчас… я знаю, что не сейчас. Но когда-нибудь. Не дай мне уехать и забыть, что ты существуешь.

Он подошел к ней, встал за спиной, но не коснулся.

- Я найду способ, - сказал он в ее волосы. - Не сейчас, но найду. Когда устрою дела. Когда Варя будет в Смольном. Дай мне время.

- А если не успеешь? - прошептала она, не оборачиваясь. - Если я уеду, а ты… а ты не догонишь?

- Догоню, - сказал он. - Клянусь.