Посмотрим

- А ты умеешь играть на фортепиано? - спросила Варя. - У нас дома нет, но у бабушки есть. Я люблю, когда играют.

- Умею, - ответила Наталья. - Может быть, когда-нибудь сыграю тебе.

- Хорошо, - Варя кивнула, довольная. - Папа, можно я пойду к себе? Я устала.

- Иди, маленькая.

Марфа увела девочку. В гостиной повисла тишина. Наталья стояла у окна, глядя в темное стекло, и медленно, нервно теребила край шали. Михаил остался сидеть на диване, провел рукой по волосам, потом сжал пальцы в замок.

- Друг? - спросила Наталья, обернувшись. - Это все, что ты можешь сказать?

- А что я должен был сказать? - он поднялся, подошел к ней, взял ее за руку. Она не отняла, но и не ответила на пожатие. - Что ты - моя любовь? Что я хочу на тебе жениться? Она маленькая, но она понимает больше, чем мы думаем.

- И что же она поймет?

- Что у отца есть тайна. И что эту тайну нельзя трогать.

Наталья покачала головой, высвободила руку, отошла к креслу, оперлась на спинку.

- Ты боишься, Михаил. Всего боишься. Службу бросить боишься. Мне правду сказать боишься. Даже дочери правду сказать боишься.

- Я боюсь за нее, - сказал он, шагнув следом, остановившись в шаге. - За тебя. За нас.

- А надо не бояться, - ответила она, подняв на него глаза. В них горел тот самый огонь, от которого у него когда-то замерло сердце. - Надо делать.

Она встала, запахнула шаль, подошла к двери, но задержалась у косяка.

- Я пойду. Уже поздно.

- Останься, - попросил он тихо.

- Не могу. Завтра рано вставать. Матушке хуже.

Она поцеловала его в щеку и вышла.

Он остался один. Сидел, смотрел на догорающие свечи.

«Друг, - подумал он. - Друг. Она права - я трус».

Но ничего не мог с собой поделать.

Следующая ссора произошла осенью 1827 года.

Наталья пришла к нему взволнованная - узнала, что Николая и Михаила Бестужева отправляют в Нерчинские рудники. Вечная каторга - не фигура речи, а реальность. Ей сказали, что они будут работать в шахте, в холоде, в грязи, под конвоем.

- Ты должен что-то сделать! - кричала она, расхаживая по комнате из угла в угол, руки сжаты в кулаки, плечи напряжены. Наталья остановилась у окна, резко повернулась к нему. - Ты - адъютант императора! Ты имеешь доступ! Напиши прошение! Попроси смягчения!

- Я не могу, - ответил он, сидя на краю стула, опустив голову. Пальцы сжимали край столешницы. - Я - маленький человек. Мое слово ничего не значит.

- Значит! - она шагнула к нему, остановилась в шаге, заставила поднять голову. - Если ты попросишь - услышат! Ты же флигель-адъютант, ты при дворе!

Он поднялся, прошел к окну, встал спиной к ней, глядя в темноту.

- При дворе - да. Но не при императоре. Я не имею права подавать прошения за государственных преступников. Меня самого сошлют.

- И что? - она подошла к нему, встала рядом, посмотрела в упор, почти касаясь плечом. - Ты боишься ссылки? Я не боюсь.

Он резко повернулся, схватил ее за плечи, но тут же ослабил хватку, провел ладонями по ее рукам, задержавшись на локтях.

- А я боюсь! - голос его дрогнул. - Я боюсь оставить Вареньку сиротой. Я боюсь, что ты уедешь в Сибирь без меня. Я боюсь, что мы никогда не будем вместе. Но я не могу рисковать всем, что у меня есть, ради призрачной надежды что-то изменить.

Она отшатнулась, но он не отпустил, мягко удержал.

- Призрачной? - она повысила голос, высвободилась, отошла к дивану, оперлась на спинку. - Ты называешь надежду моих братьев призрачной?

- Я называю призрачной надежду, что мое прошение что-то изменит. Николай Павлович - не тот человек, которого можно разжалобить.

- Тогда зачем ты нужен? - она почти кричала, вцепившись пальцами в обивку дивана. - Зачем ты вообще существуешь, если не можешь помочь?

Он молчал. Смотрел на нее. Потом тихо сказал, шагнув ближе и взяв ее за руку, которая безвольно опустилась:

- Затем, чтобы любить тебя. Даже если это бесполезно.

Она отвернулась, закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись. Он обнял ее со спины, прижал к себе.

- Прости, - прошептала она, не поворачиваясь. - Я не хотела…

- Ничего, - он поцеловал ее в макушку, прижал крепче. - Я знаю.

Они стояли так долго. Потом она повернулась, подняла голову, посмотрела в глаза. Поцеловала его в губы - легко, почти невесомо.

- Я люблю тебя, - сказала она. - Даже когда ты трусишь.

- Я не трушу. Я осторожничаю.

- Одно и то же, - она провела пальцем по его щеке.

Он улыбнулся. Она - тоже.

К концу 1828 года что-то изменилось. Наталья стала спокойнее, реже упрекала, реже плакала. Теперь она подолгу сидела у окна, перебирая в руках какие-то бумаги, а при его приходе поспешно прятала их в карман. Михаил заметил, что она куда-то ходит, с кем-то встречается, пишет письма - на столике появились новые чернильницы, которых раньше не было.

Однажды он спросил:

- Ты что-то задумала?

Она замерла на секунду, потом медленно повернулась, сложила руки на груди, будто защищаясь.

- Да, - ответила она, глядя прямо ему в глаза. - Я подам прошение о выезде в Сибирь.

Он замер. Рука, тянувшаяся к чашке, застыла в воздухе.

- Когда?

- Когда матушка умрет, - сказала она прямо. Голос был ровным, спокойным, словно она говорила о погоде. - Она не переживет этого года. Врачи сказали. Я дождусь. А потом - подам.

- Наташа… - он шагнул к ней, протянул руку, но она отступила на шаг.

- Не пытайся отговорить. Ты знаешь - я все равно уеду. Рано или поздно.

Она отвернулась, подошла к окну, провела пальцем по запотевшему стеклу. Он молчал. Смотрел на ее напряженную спину, на пальцы, сжимающие край подоконника.

Потом медленно произнес:

- Тогда я поеду с тобой.

Она резко обернулась. В глазах - удивление, недоверие.

- Ты? - переспросила она. - Ты бросишь службу?

- Если ты уедешь - я брошу. Я не могу без тебя.

Он подошел и взял ее руку, зажатую в кулак. Разжал пальцы, вложил свою ладонь.

Она смотрела на него долго, пристально, словно пыталась прочесть правду.

- Ты правда готов? - спросила она тихо.

- Я готов, - сказал он, глядя в глаза. - Но не сейчас. Дай мне время. Устроить дела, расплатиться с долгами, найти место для Вареньки. Дай мне два года.

Она медленно кивнула, высвободила руку.

- Два года, - повторила она. - Это много.

- Но ты будешь ждать?

Она опустила голову, потом подняла. В глазах стояли слезы, но она не плакала.

- Я всегда жду, - ответила она. - Я только и делаю, что жду.