Посмотрим

Глава 14. Я на твоей стороне

Санкт-Петербург, Летний сад и окрестности. Март – апрель 1826 года.

Весна в Петербурге наступала медленно, неохотно. Март стоял сырой, промозглый - Нева еще не вскрылась, но уже почернела, покрылась трещинами. Снег на улицах превратился в грязное месиво, по которому с трудом тянулись извозчики, проклиная распутицу. Фонари зажигали рано - света все еще не хватало, а дни были серыми, без солнца.

Наталья Александровна Бестужева почти не выходила из дома. Подписка о невыезде висела над ней тяжелым камнем, но еще тяжелее было другое - неизвестность. Братья - в крепости. Что с ними? Кормят ли их? Допрашивают? Бьют? Она не знала. И сходила с ума от незнания.

Елена хлопотала по хозяйству, мать Прасковья Михайловна лежала в своей комнате - сердце сдавало, лекарь приходил каждую неделю, прописывал капли и покой. Младшие сестры, Мария и Ольга, тихо сидели за книгами, стараясь не попадаться на глаза старшим. Дом замер в тревожном ожидании.

Единственным лучом света были редкие записки от Михаила.

Он писал мало - одну-две строчки, через верных людей. «Все идет как должно. Братья ваши живы». «Не беспокойтесь. Следствие идет». Иногда просто: «Ждите». Она сжигала записки над свечой, пепел развеивала по ветру. Но каждое слово впивалась в память.

В конце марта пришла весть: Михаил хочет встретиться. Место - Летний сад, у Чугунной ограды, в сумерки. День - когда потеплеет.

Наталья ждала.

Свидание назначили на первое апреля. К сумеркам она вышла из дома, накинув темный плащ, повязав платок так, чтобы лица не было видно. Извозчика не брала - пошла пешком, через мост, вдоль набережной.

Летний сад был пуст. Деревья стояли голые, ветки тянулись к небу, как просящие руки. Дорожки посыпали песком, но он уже смешался с грязью. У Чугунной ограды, у самого входа, стояла фигура в шинели, с поднятым воротником.

Михаил.

Она подошла. Он обернулся, снял кивер.

- Наталья Александровна.

- Князь.

Они не виделись с того страшного вечера 14 декабря - почти четыре месяца. Он похудел, лицо заострилось, под глазами залегли тени. Мундир сидел мешковато - видно, не до портного было. Но глаза - те же: карие, умные, с той легкой насмешкой, которую она так любила.

- Идемте, - сказал он, беря ее под руку. - Здесь нас могут увидеть.

Они пошли по аллее, медленно, будто гуляющие. Вдали маячила какая-то старуха с корзиной, больше никого.

- Что с братьями? - спросила Наталья, не скрывая тревоги. - Говорите все. Я выдержу.

Он помолчал, подбирая слова.

- Николай - под следствием. Допрашивают, но, кажется, не жестоко. Он держится твердо, никого не выдает. Михаил в той же крепости. Петра и Павла тоже арестовали. Александр… Александр скрывался несколько дней, но его нашли. Теперь все в Петропавловке.

Она закусила губу, чтобы не заплакать.

- Их будут судить?

- Будут. Следствие еще не кончено, но, говорят, приговоры вынесут летом.

- И что им грозит?

Он не ответил. Потому что ответ был слишком страшным - каторга, ссылка, может быть, смерть.

- Я сделаю все, что смогу, - сказал он вместо ответа. - У меня есть доступ к бумагам. Я буду следить, чтобы их дело не усугубляли ложными показаниями.

Она остановилась, повернулась к нему.

- Ты на их стороне? - спросила она. Голос дрожал, но глаза горели. - Ты - на стороне тех, кто их судит? Или на моей?

Он сжал ее руку.

- Я на твоей, Наташа. Всегда. Но…

- Что «но»?

- Я не могу уйти со службы, - сказал он глухо. - Не сейчас. Если я брошу все, если подам в отставку - у меня не будет доступа к бумагам, к информации. Я не смогу помогать ни тебе, ни твоим братьям. Я останусь ни с чем - без денег, без связей, без возможности что-либо изменить.

Она вырвала руку.

- Так вот что ты выбираешь? Службу? Мундир? Доклады императору?

- Я выбираю возможность помочь, - ответил он твердо. - Пусть изнутри.

- Изнутри? - она почти кричала, но сдерживалась - в саду могли быть чужие уши. - Ты - часть этого! Ты - тот, кто подавлял восстание! Ты - адъютант человека, который отправит моих братьев в каторгу! Как ты можешь говорить, что помогаешь?

Он молчал. Смотрел на нее - бледную, с горящими глазами, с темными волосами, выбившимися из-под платка. Красивую даже в гневе.

- Я не могу бросить Вареньку, - сказал он тихо. - У меня долги. Если я уйду со службы, я не смогу ее растить, не смогу платить за квартиру, не смогу… даже за извозчика заплатить. А без службы у меня не будет и крошечной возможности что-то сделать для твоих братьев.

Она отвернулась. Постояла, глядя на голые деревья.

- И долго ты собираешься так жить? - спросила она, не оборачиваясь. - Меж двух огней? Предавая и тех, и других?

- Я никого не предаю, - сказал он. - Я люблю тебя. Я люблю свою дочь. Я хочу сохранить и то, и другое. Если для этого нужно служить, буду служить. Если нужно будет уйти, уйду. Но не сейчас.

- А когда?

- Когда пойму, что мое присутствие там больше не нужно. Или когда смогу забрать тебя отсюда.

Она медленно повернулась. В глазах - слезы, которые она не давала себе пролить.

- А если я не дождусь?

- Дождешься, - сказал он. - Ты сильная.

- Я не сильная, - она покачала головой. - Я просто… я просто не знаю, что еще делать.

Он шагнул к ней, обнял - осторожно, боясь, что она оттолкнет. Она не оттолкнула. Прижалась щекой к его шинели, замерла.

- Прости меня, - прошептал он в ее волосы. - Я не могу быть тем, кем ты хочешь. Не сейчас.

- А кем я хочу? - спросила она глухо.

- Тем, кто бросит все и уедет с тобой в деревню. Или в Сибирь. Кто не будет служить палачам.

Она подняла голову, посмотрела в глаза.

- Я хочу, чтобы ты был жив, - сказала она. - И чтобы мои братья были живы. Остальное - потом.

Он поцеловал ее в лоб - легко, почти невесомо.

- Потом, - повторил он. - Обязательно потом.

Они расстались у выхода из сада. Он пошел к Аничкову дворцу, она - к Васильевскому острову. Не оглядывались - боялись, что если оглянутся, то не смогут уйти.

Дома Наталья застала Елену в слезах.

- Что случилось? - спросила она, сбрасывая плащ.

- Матушке хуже, - ответила Елена. - Лекарь был, сказал - сердце. Велел не волноваться, но… как не волноваться, когда братья в крепости, а нас могут выселить из дома?

- Нас не выселят, - сказала Наталья, хотя сама не была уверена. - Мы ничего не сделали.

- Мы - Бестужевы. Этого достаточно.

Наталья прошла к матери. Прасковья Михайловна лежала на кровати, бледная, с синими губами. Увидев дочь, слабо улыбнулась.

- Гуляла, Наташа?

- Гуляла, матушка. Воздух свежий.