Посмотрим

- Садитесь, сударыня, - сказал Боровков. - Вопросов будет немного. Отвечайте правду - это в ваших интересах.

Наталья села на стул у стены. Руки сложила на коленях, спину держала прямо. Взгляд - спокойный, открытый.

- Я слушаю.

Боровков перебирал бумаги.

- Вы - сестра Николая Александровича Бестужева, обвиняемого в государственной измене. Так?

- Так.

- Вам известно, что ваш брат состоял в тайном обществе?

- Мне известно, что он состоял в обществе любителей словесности. Остальное - не знаю.

- А в том, что он выводил солдат на Сенатскую площадь?

- Брата я на площади не видела. Мне говорили, что он там был.

Боровков отложил бумаги, посмотрел на нее в упор.

- Сударыня, ваши показания записываются. Ложь перед Комитетом - преступление. Вы понимаете это?

- Понимаю. И говорю правду.

- Хорошо. - Боровков сделал пометку в бумагах. - Другой вопрос. В вашем доме при обыске найдены запрещенные издания - «Полярная звезда», сочинения Рылеева, французские романы сомнительного содержания. Откуда они?

- Книги покупал мой брат Александр. Он - писатель, ему нужно знать все, что печатается.

- И вы читали эти книги?

- Читала. Я читаю все, что есть в доме.

- И не находили в них ничего… крамольного?

Наталья выдержала его взгляд.

- Я нахожу в них мысли. Иногда спорные. Но крамолы - не видела.

Боровков хмыкнул. Молодой штаб-офицер за его спиной что-то записал в блокнот.

- Последний вопрос, сударыня. Вам известно, что ваши братья переправляли запрещенную литературу по почте и через знакомых?

- Я не слежу за почтой братьев. Это их дело.

- И вы не помогали им?

- Помогала? - Наталья чуть наклонила голову. - Я - женщина. Мое дело - дом, книги, хозяйство. Политика меня не касается.

Боровков помолчал. Потом кивнул:

- Можете идти, сударыня. Но из города - ни ногой. Подписку о невыезде получите у коменданта Петропавловской крепости.

Наталья встала, поклонилась и вышла.

В коридоре она перевела дыхание. Руки дрожали - она спрятала их в карманы.

«Выдержала», - подумала она. - «Слава Богу, выдержала».

Подписку о невыезде ей вручили на следующий день.

Канцелярия коменданта Петропавловской крепости помещалась в мрачном здании у самой стены. Внутри пахло сыростью и казенными чернилами. Писарь, молодой человек в очках, молча протянул лист бумаги, исписанный казенным почерком.

«Я, нижеподписавшаяся, Наталья Александрова дочь Бестужева, даю сию подписку в том, что обязуюсь без особого разрешения начальства не отлучаться из Санкт-Петербурга до окончания следствия, а также не иметь никаких сношений с лицами, привлеченными к делу о злоумышленном обществе, и немедленно сообщать властям обо всем, что мне станет известно…»

Наталья прочитала. Три раза. Потом взяла перо, обмакнула в чернила и подписала - четко, без дрожи.

- Все? - спросила она.

- Все, - ответил писарь. - Можете быть свободны.

Она вышла из крепости, села на извозчика, поехала домой. Всю дорогу смотрела в окно на снег, на прохожих, на фонари - и не видела ничего.

«Подписка», - думала она. - «Я теперь - под подозрением. Мне нельзя выезжать. Писать братьям? Тоже нельзя, наверное. А видеться с ним? С князем?»

Это было больнее, чем подписка.

Михаил тем временем продолжал службу.

Каждый день он приходил во дворец, каждый день видел списки, каждый день слышал фамилии. Бестужевы, Рылеев, Пестель, Каховский. Следствие шло полным ходом. Допросы сменялись очными ставками, очные ставки - новыми арестами.

Однажды, в начале февраля, он задержался в канцелярии после заседания. Адлерберг, сухой и седой, вошел без стука, сел напротив.

- Князь, - сказал он, глядя в упор. - Я давно хотел с вами поговорить.

- О чем, ваше превосходительство?

- О Бестужевых.

Михаил внутренне напрягся, но вида не подал.

- Что именно вас интересует?

- Вы с ними знакомы. Бывали в их доме. Знаете сестру.

- Знаком шапочно, - ответил Михаил. - Встречался у общих знакомых.

- И все?

- И все.

Адлерберг помолчал, поиграл пером.

- Князь, я не спрашиваю, что вы знаете. Я спрашиваю, что вы скажете, если спросят. Понимаете разницу?

Михаил встретил его взгляд.

- Понимаю.

- Тогда будьте осторожны. - Адлерберг встал, положил руку на плечо Михаилу. - Вы - умный человек. И я не хочу, чтобы вы сломали себе шею из-за… - он запнулся, - из-за чувств.

Михаил не ответил.

Адлерберг вышел.

Он остался один. Сидел в канцелярии, смотрел на огонь свечи и думал о Наталье. О том, что она, наверное, сидит сейчас в той же самой гостиной, у того же рояля, при той же лампадке. И ждет.

«Я сделаю все, чтобы ее не тронули», - пообещал он себе. - «Я буду молчать. Я буду защищать. Я вывезу ее отсюда, если понадобится».

Он не знал, как это сделает. Но знал, что должен.

В конце февраля Наталья получила письмо - без подписи, но она узнала почерк.

«Наталья Александровна. Все идет как должно. Не беспокойтесь. Братья ваши живы. Следствие близится к концу. Я сделаю все, что смогу. Ждите. Ваш.»

Точки вместо имени.

Она прочитала три раза. Потом сожгла в печке - как те письма, которые сожгла до обыска.

«Ждите», - думала она. - «Я умею ждать. Я всю жизнь жду».

Подошла к роялю, села на стул. Положила пальцы на клавиши.

И заиграла.

Моцарта. Ту самую сонату - медленную, печальную, которую играла в тот вечер, когда он поцеловал ее впервые.

Музыка текла по комнате, замирала в углах, поднималась к потолку. В ней не было страха. Только надежда - такая хрупкая, что ее можно было раздавить пальцами, но она была.

Лампадка теплилась. За окном падал снег.

Наталья играла и ждала.

Следствие длилось полгода - с декабря 1825 по июнь 1826. За это время Комитет провел 149 заседаний, допросил сотни людей, составил «записки о силе вины» для каждого обвиняемого.

Императорский суд признал виновными всех пятерых братьев Бестужевых. Судьбы их разошлись: Николая и Михаила ждала каторга, которую позже смягчили до двадцати лет; Александра, приговоренного к каторжным работам, по личному распоряжению императора отправили в ссылку в Якутск, а затем в действующую армию на Кавказ; Петра, разжалованного в солдаты, определили в дальний гарнизон, а самого младшего, Павла, отправили в ссылку в Сибирь.