Посмотрим

Глава 12. Вечер 14 декабря. Впервые Наташа

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 7-я линия. Дом Бестужевых. 14 декабря 1825 года, около девяти часов вечера.

Экипаж летел по заснеженным улицам. Кучер нахлестывал лошадь, покрикивал, обгонял редких прохожих. Михаил Андреевич Оболенский сидел, вжавшись в угол, и смотрел в окно на убегающие назад фонари. Дворцовую площадь оставили за спиной, проехали Невский, свернули на набережную. Ветра почти не было, но мороз крепчал - градусов двадцать пять, не меньше.

Он не знал, что скажет ей. Знал только, что должен быть там. Должен увидеть. Должен сказать, что братья ее, кажется, живы.

Экипаж остановился у знакомого крыльца. Михаил вышел, кинул кучеру рубль - щедро, не глядя - и поднялся на ступени. Постучал.

Дверь открыла нянька - старая, в чепце, с заплаканными глазами.

- Князь? - удивилась она. - Вы? А барышни Натальи Александровны нету. С утра ушла, не вернулась.

- Я подожду, - сказал Михаил, переступая порог. - Можно?

Нянька посторонилась, пропуская.

- Проходите, князь. Барыня Прасковья Михайловна в своей комнате, Елена Александровна наверху. Я скажу, что вы здесь?

- Не надо.

Он скинул шинель, повесил на вешалку. Прошел в гостиную.

В гостиной горела одна свеча - в медном подсвечнике на рояле. Полумрак скрадывал углы, делал комнату больше, таинственнее. Рояль стоял закрытый. На крышке - забытая черная перчатка. Михаил узнал ее - Наталья носила такие в прошлую зиму.

Он сел в кресло у окна. За стеклом - тьма, снег, редкие огни. Васильевский остров замер в морозной дымке. Изредка проезжали сани, хлопала калитка, лай собаки - и снова тишина.

Он ждал.

Время тянулось медленно. Он перебирал в памяти сегодняшнее утро. Сенатская площадь, выстрелы, картечь. Лицо Милорадовича, падающего с лошади. Бледный Николай Павлович, отдающий приказы. И Бестужевы - в серых шинелях, с ружьями, среди мятежников.

«Где ты, Наталья Александровна? - думал он. - Где ты ходишь? Не случилось ли с тобой чего?»

Он встал, прошелся по комнате. Подошел к роялю, коснулся пальцем черной перчатки. Он приподнял крышку рояля, провел пальцем по клавишам - от низких к высоким, не нажимая.

«Если бы я мог сыграть, как она», - подумал он. - «Если бы мог сказать музыкой то, что не умею словами».

В прихожей послышались шаги. Голоса. Нянька с кем-то говорила. Потом дверь в гостиную отворилась, и вошла Наталья.

Она была непохожа на себя.

Шуба старая, материнская, на заячьем меху - вся в снегу, подол мокрый. Платок съехал набок, волосы выбились из-под него, висели сосульками. Лицо белое, губы синие, глаза красные - от мороза, от слез, от ужаса.

Увидев Михаила, она остановилась на пороге.

- Вы? - выдохнула она. - Вы здесь? Зачем?

Он шагнул к ней.

- Ждал вас. Хотел убедиться, что вы живы.

- Жива, - сказала она глухо. - Как видите. А братья… братья…

Голос сорвался. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Он стоял рядом, не зная, что делать. Обнять? Утешить? Не имел права. Не сейчас. Не после всего.

- Наталья Александровна, - сказал он тихо. - Я пришел, чтобы сказать…

Она подняла на него глаза. Красные, опухшие, но в них все еще горел огонь - тот самый, который он полюбил.

- Что? - спросила она. - Что вы можете мне сказать? Что братьям конец? Что их расстреляют? Что вы, адъютант его величества, будете подписывать приговор?

Он взял ее за руку. Она не отняла.

- Я проверял, - сказал он, глядя прямо в глаза. - Я видел списки убитых, раненых и арестованных на сегодняшний вечер.

Она замерла. Дыхание перехватило.

- И? - выдохнула она.

- Николая среди них нет. Он жив и на свободе, хотя за ним охотятся. Александра тоже нет в списках - значит, он успел скрыться. Петр… про Петра пока ничего не известно, но его имя не значится среди арестованных.

Она слушала, боясь пропустить слово.

- А Михаил? - спросила она. Голос дрожал. - Что с Михаилом?

Он помолчал, подбирая слова.

- Михаил… - он запнулся. - Он был на площади. Его взяли.

Она закрыла глаза. По щекам потекли слезы - беззвучно, неудержимо.

- Но он жив, - быстро добавил Михаил. - Он жив, Наталья Александровна. Ранен? Не знаю. Но жив - это точно.

Она кивнула. Медленно, как будто каждое движение стоило усилий.

- Жив, - повторила она. - Слава Богу, жив.

Взгляд ее на мгновение потерял фокус - она смотрела сквозь него, куда-то внутрь себя, переваривая новости. Потом глаза снова стали острыми, живыми. Слезы высохли, сменившись напряженной работой мысли.

- Но что это значит? - спросила она. Голос ее, еще минуту назад дрожащий, стал тверже. - Что значит «нет в списках»? Где Николай? Где Александр? Что с ними?

- Это значит, что они смогли уйти, - осторожно произнес Михаил. - Скрылись с площади. Может быть, пробрались в Кронштадт, может быть, затаились в городе. Но они живы. Я в этом почти уверен.

- Почти? - переспросила она.

- Не берусь утверждать наверняка, но я видел списки. Их нет среди мертвых. Это уже много.

Она молчала. Потом выдохнула - глубоко, прерывисто.

- А Михаил… что с ним будет?

- Допрос. Следствие. Но он жив, - повторил Михаил. - Это главное.

Она отошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу.

- Завтра, - повторила она. - Завтра сюда могут прийти. Чтобы обыскать дом. Арестовать меня, мать, сестер. Вы знаете, князь, что завтра может быть все кончено?

- Знаю, - сказал он. - Поэтому я здесь сегодня.

Она обернулась.

- Зачем?

- Чтобы вы знали: вы не одни.

Она смотрела на него долго, пристально. Потом медленно подошла, остановилась в шаге.

- Князь… - начала она.

- Наташа, - сказал он.

В первый раз. Не «Наталья Александровна». Не «вы». А «Наташа» - просто, тихо, почти шепотом.

Она вздрогнула.

- Что вы сказали?

- Наташа, - повторил он. - Я сказал Наташа. Потому что не знаю, как вас еще называть. Потому что полгода я думаю о вас каждую ночь. Потому что сегодня, когда стреляли… я молил Бога, чтобы вас не было на площади.

Она смотрела на него. Молча. Долго.

- Вы с ума сошли, князь, - сказала она наконец. Голос сел, сорвался. - Вы же на их стороне. На стороне тех, кто убивает.

- Я на своей стороне, - сказал он. - И, кажется, на вашей.

Она покачала головой.

- Не смейте. Не смейте так говорить. У меня братья в бегах. У меня мать с ума сходит от горя. А вы… вы - адъютант императора. Вы - тот, кто подавлял.

- Я - тот, кто любит вас, - сказал он.