Посмотрим

Глава 7. Тайна и явь

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 7-я линия. Дом Бестужевых. Февраль 1825 года.

Февраль в Петербурге выдался на редкость снежным. Метель мела третьи сутки, занося улицы выше окон первых этажей, срывая с петель калитки, заметая Дворцовую площадь до колен. На Васильевском острове сугробы стояли такие, что извозчики бросали лошадей и шли пешком, проваливаясь по пояс.

Михаил Андреевич Оболенский не был у Бестужевых с конца декабря - сначала служба, потом недомогание Вареньки (зубы резались, девочка плакала по ночам), потом бесконечные доклады великому князю. Николай Павлович стал раздражительнее обычного - поговаривали, что император Александр I нездоров. Михаил чувствовал, как напряжение растет, но не позволял себе думать о будущем - только о сегодняшнем дне, о бумагах, о приемах, о долгах.

И о Наталье.

Он скучал по ней с той самой ночи, когда целовал ее у рояля. Прошло больше месяца, а он все помнил - вкус ее губ, запах меда и яблок, ее слезы. «Не надо, князь. Я боюсь, что не смогу остановиться». Она остановилась. А он не мог.

Сегодня он бросил все - попросил у Адлерберга разрешения отлучиться на час, нанял извозчика (за полтину, с торговлей, потому что ехать было далеко и трудно) и велел править на Седьмую линию.

Кучер высадил его у калитки, выругался на сугробы и уехал обедать. Михаил по колено в снегу добрался до крыльца, отряхнулся, постучал.

Дверь открыла нянька - заплаканная, растерянная.

- Князь? А барышня Натальи Александровны... она дома. Только вы к ней? А то барыня Прасковья Михайловна нездорова, Елена Александровна у нее. Братья все по службе.

- Я к Наталье Александровне, - сказал Михаил, уже чувствуя неладное.

Нянька посторонилась. Он скинул шинель, прошел в гостиную.

Наталья стояла у стола, заваленного книгами. Не просто книгами - свертками в серой бумаге, перевязанными бечевкой. На некоторых были пометки карандашом: «Москва», «Киев», «Вильно». Рядом - стопка листов с типографским шрифтом, еще не переплетенных.

Она не ожидала его. Подняла голову, и в глазах мелькнул страх - настоящий, животный.

- Князь... вы... вас не ждали.

- Я вижу, - сказал он, подходя ближе. Взял один сверток, повертел в руках. - Что это?

Она молчала. Тогда он разорвал бумагу.

«Полярная звезда». Альманах за 1824 год. На первой странице - стихи Рылеева. Запрещенные.

Он знал, что это такое. Знал, что за хранение и распространение таких вещей ссылают в Сибирь. Знал, что его самого, если он не донесет, могут обвинить в укрывательстве.

- Наталья Александровна, - сказал он. Голос был спокойным, но внутри все кипело. - Что это?

- Вы видите, - ответила она. Страх прошел, сменился вызовом. - Книги. Статьи. То, что должны читать люди.

- Запрещенные книги. Вы знаете, что за них...

- Знаю. - Она подняла голову, смотрела прямо. - И все равно.

Он положил сверток на стол, отошел к окну. Смотрел на снег, падающий за стеклом, на сугробы, на темное небо.

- Вы понимаете, чем это грозит вам? - спросил он, не оборачиваясь. - Вашим братьям? Вашей матери? Вам всем?

- Понимаю.

- И вы продолжаете?

- Продолжаю.

Он резко обернулся. Впервые в жизни он не мог сдержать гнева - не холодного, расчетливого, а настоящего, живого, от которого трясутся руки.

- Вы безумны! - выкрикнул он. - Вы губите себя! Ради чего? Ради нескольких брошюр, которые никто не прочтет?

Она не отступила. Сделала шаг к нему - маленькая, хрупкая, в своем темном платье, но с глазами, в которых горел огонь.

- А вы? - сказала она тихо, но твердо. - Вы служите тем, кто эти брошюры запрещает. Вы - царский холуй, князь. Вы ходите в золотом шитье и целуете руки тем, кто отправляет людей на каторгу за правду.

Он замер.

Никто никогда не называл его так. Никто. Даже враги.

- Как вы сказали? - переспросил он ледяным шепотом.

- Вы слышали. Царский холуй. Вы - умный, честный человек, а вы лижете сапоги тем, кто душит Россию. Вы знаете, что братья правы, но вы молчите. Вы боитесь. Боитесь потерять место, деньги, свою драгоценную службу. А я - я не боюсь. И поэтому вы называете меня безумной.

- Я называю вас безумной, потому что вы не понимаете, чем рискуете! - Он почти кричал, но сдерживался - в доме больная мать, сестры. - Вас могут арестовать! Сослать! И никто, никто не поможет! Ни ваши братья, ни я, никто!

- А вы бы помогли? - спросила она, глядя в упор. - Если бы меня арестовали, вы бы заступились? Или доложили бы, как верный пес?

Он не ответил. Потому что не знал.

Она отвернулась, подошла к столу, начала собирать свертки.

- Уходите, князь, - сказала она глухо. - Уходите. Пожалуйста.

Он хотел сказать что-то - объяснить, что он не холуй, что он боится за нее, что он любит ее, - но слова застряли в горле.

Он поклонился и вышел.

В прихожей накинул шинель, вышел на крыльцо. Снег валил стеной. Кучер не вернулся - пришлось идти пешком.

Он шел по сугробам, проваливаясь по пояс, и думал: «Царский холуй. Она права. Я - царский холуй».

Но легче от этого не стало.

Две недели они не виделись.

Михаил не ездил на Васильевский. Наталья не писала. В доме Бестужевых о нем не говорили - по крайней мере, при ней.

Он мучился. На службе был рассеян, допустил ошибку в докладе (назвал не ту фамилию, великий князь нахмурился, Адлерберг сделал замечание). Дома почти не разговаривал с Марфой, Вареньку брал на руки молча, смотрел на нее и думал: «Что я делаю? Я люблю женщину, которая меня презирает. И она права».

Он перебирал в памяти ее слова: «Вы - царский холуй». И находил в них правду. Он действительно служил тем, кто душил свободу. Он знал это, но закрывал глаза - ради долгов, ради дочери, ради куска хлеба. А она не закрывала. Она рисковала всем, потому что верила.

«Кто из нас безумнее?» - думал он.

На десятый день разлуки он написал письмо. Короткое, в три строчки:

«Наталья Александровна, простите меня. Я был не прав. Я приеду, когда вы разрешите»

. Запечатал, отправил с посыльным.

Ответа не было три дня.

На четырнадцатый день он не выдержал. Встал рано, оделся в парадный мундир (почему-то ему казалось, что это важно), заехал в оранжерею на Литейном проспекте - там у купца Елисеева продавали выгонные тюльпаны. Купил три штуки в горшке - красные, как кровь. Отдал два рубля - баснословные деньги, половину месячного жалования. Но он не думал о деньгах.

Поехал на Васильевский.

На этот раз дверь открыла Елена. Посмотрела на него хмуро, но посторонилась.

- В гостиной она. Одна. Братья у Рылеева.