Посмотрим

Глава 6. Святки. Моцарт

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 7-я линия. Дом Бестужевых. Декабрь 1824 года.

Святки в Петербурге - время морозное, веселое, немного жутковатое. От Рождества до Крещения город замирал в праздном ожидании: ездили друг к другу в гости, гадали на воске и картах, рядились в медведей и коз, пели под окнами. Дворянские дома наряжали елками - обычай, пришедший из Германии, только входил в моду, и не все еще его принимали. Бестужевы елку не ставили - дорого, да и зачем, когда в доме и так тесно. Но свечей жгли много: восковых, дорогих, потому что братья любили читать при ярком свете, а Наталья - играть на рояле.

В этот вечер у Бестужевых собрались свои: братья и сестры, несколько близких знакомых - поэты и офицеры, которые говорили о литературе и о том, о чем вслух говорить не следовало. Михаил приехал, когда уже стемнело. Экипаж остановился у крыльца, кучер спрыгнул с козел, поправил сбрую. Мороз был градусов двадцать, снег скрипел под ногами, дыхание вылетало белым паром.

Он поднялся на крыльцо, постучал. Дверь открыла нянька, узнала, поклонилась.

- Князь, проходите. Все уже в гостиной.

В прихожей пахло воском и антоновскими яблоками. На вешалке висели шинели, шубы, платки. Михаил скинул свою - новую, на лисьем меху, купленную в рассрочку за триста рублей у купца на Апраксином дворе, - повесил на свободный крючок. Поправил сюртук, пригладил волосы.

В гостиной горело много свечей - в трех подсвечниках на столе, в двух на рояле, в канделябрах на стенах. Воск источал медовый запах, смешиваясь с ароматом ладана (Прасковья Михайловна зажигала лампадку каждый вечер) и запахом пирогов с капустой - Елена напекла к чаю.

За столом сидели братья: Николай, Александр, Михаил (младший) и Павел спорили о чем-то, Петр читал книгу в углу. Сестры хлопотали у самовара. Наталья сидела у рояля, перебирая ноты.

Михаил вошел и сразу нашел ее глазами. Она подняла голову, встретила его взгляд. Улыбнулась - чуть заметно, одними губами. Ей шло платье темно-вишневого цвета, с кружевным воротником, волосы уложены в прическу с локонами, падающими на плечи. На шее - янтарные бусы, те самые, что он заметил еще в июле.

- Князь, проходите, - сказал Николай, поднимаясь. - Садитесь к огню. У нас сегодня вечер музыки.

- Благодарю, - Михаил поклонился, пожал руки братьям, кивнул сестрам. - Я соскучился по хорошей музыке.

- Это вы правильно, - усмехнулся Александр. - В вашем Аничковом дворце одни военные марши.

- И то нечасто, - ответил Михаил. - В основном бумаги.

Все засмеялись. Наталья не смеялась - она смотрела на него, и в ее глазах было что-то, отчего у него перехватило дыхание.

Чай разлили по чашкам - фарфоровым, с трещинками, но чистым. Подавали пироги, мед в сотах, варенье из крыжовника. Разговоры текли неспешно: о последних журнальных статьях, о новых книгах Вальтера Скотта, о том, что Пушкин пишет что-то грандиозное, но цензура, говорят, не пропустит.

Николай завел речь о «Полярной звезде» - знаменитом альманахе, который издавали его брат Александр вместе с поэтом Кондратием Рылеевым. Говорил горячо, размахивал руками. Александр поддакивал, вставлял едкие замечания. Михаил слушал и думал: «Они даже не скрываются. Говорят об этом при мне, хотя знают, кто я. Или им все равно?»

Он покосился на Наталью. Она сидела тихо, не вмешивалась в мужской разговор, только изредка поправляла салфетку или подливала чай. Но глаза ее были внимательны - она слушала, запоминала, делала выводы.

«Тихая Наташа, - подумал Михаил. - Самая опасная».

После чая кто-то предложил музыку. Александр взял гитару, пробежал пальцами по струнам, запел романс на стихи Жуковского - грустный, тягучий, о разлуке. Потом Николай сел за виолончель, сыграл Баха - сурово, сосредоточенно, почти без души. Потом настала очередь Натальи.

Она подошла к роялю, села на стул. Поправила ноты, хотя знала все наизусть. Посмотрела на Михаила - один миг, и отвела глаза.

Потом начала играть.

Это был Моцарт. Соната для фортепиано № 11 - не та, что с турецким маршем, а другая, медленная, печальная. Первые аккорды прозвучали тихо, почти шепотом, и гостиная замерла.

Наталья играла с закрытыми глазами. Ее пальцы бегали по клавишам легко, почти невесомо - так, будто она не касалась, а дышала музыкой. Мелодия текла, извивалась, поднималась к высоким нотам и падала вниз, как лист с дерева.

Михаил смотрел на ее руки. Он помнил их вкус - холодный, с запахом мыла и кофе. Помнил, как целовал пальцы один за другим. Теперь эти пальцы творили чудо - заставляли плакать без слез, замирать без страха.

Он закрыл глаза. Музыка заполнила его - теплая, печальная, обещающая что-то, чего не может быть.

«Что Вы со мной делаете? - подумал он снова. - Что Вы со мной делаете, Наталья Александровна?»

Когда она закончила, никто не аплодировал. Несколько секунд стояла тишина - благоговейная, полная. Потом Николай сказал негромко:

- Спасибо, Таша. Ты сегодня особенна.

Она кивнула, не поднимая глаз. Встала из-за рояля и отошла к окну.

Гости разошлись к полуночи. Братья ушли курить на крыльцо, сестры - убирать со стола. В гостиной остались только Наталья и Михаил.

Свечи догорали. Воск оплывал, стекал по подсвечникам белыми каплями. В комнате было тепло - печь топили с утра, и жар стоял даже в мороз. За окном падал снег - крупный, густой, как лебяжий пух.

Они стояли друг напротив друга. Между ними - полметра и тишина.

- Вы сегодня грустны, - сказал он.

- Я всегда грустна, когда играю Моцарта, - ответила она. - Он пишет так, будто знает, что умрет молодым.

- Он умер в возрасте тридцати пяти.

- Я знаю. Это мало.

Она замолчала. Он шагнул ближе.

- Наталья Александровна, - сказал он тихо.

Она подняла на него глаза. В полутьме они казались почти черными, но в них горел огонь - тот самый, который он увидел в июле и не мог забыть.

- Что? - спросила она.

Вместо ответа он обнял ее.

В первый раз.

Она была такая маленькая, хрупкая - его руки сомкнулись у нее на спине, и он чувствовал, как бьется ее сердце - часто, испуганно. Она не отстранилась. Прижалась щекой к его груди и замерла.

- Боже мой, - прошептала она. - Что мы делаем?

- Не знаю, - сказал он в ее волосы. - Но я не могу иначе.

Она заплакала. Тихо, без всхлипов - просто слезы потекли по щекам, и она их не вытирала. Он чувствовал, как они капают на его жилет - горячие, соленые.

- Почему Вы плачете? - спросил он.

- От счастья, - сказала она. - И от страха. Я боюсь, что это кончится. Боюсь, что мы не удержим.

- Мы удержим, - сказал он.