Страница 5 из 20
Часть 2
Утром после вялого и долгого пробуждения ее напоили крепким бульоном — удивительно вкусным. Она слабым голосом попросила овсяного киселя, а когда все ушли, вернулась к книгам. Ощупала их, утверждая опять себя в реальности — кожей, бумагой, тиснением на обложках.
Ну и уколы перьев напоминали о себе.
Следующая оказалась книгой хозяйственных записей — не бухгалтерией, а просто заметками. Вперемешку на русском и французском, но настолько простые и краткие, что прочесть было несложно, сложнее понять. "Дуня чашка тарелка" — разбила? "Андрэ с женой едут, le 5, 6 août", "Авд подарок д", "2 р на стр еда, отрез холста", "свинью забили, колбасы, холодец" и много такого. Это был, безусловно, клад, но требующий расшифровки, а не чтения насквозь.
Здесь не было никакой системы, хозяйка писала заметки подряд, часто даже без даты. Рина пролистала книгу хорошо назад, к весне, зиме, и наконец с облегчением увидела полную датировку в углу страницы, едва подчеркнутую. 1805 год. От этого усилия едва не уронила книгу и упала обратно на подушки, переводя дух.
Огосподи. Определенность, явная, чернильная, взорвала мозг не меньше, чем даже дед в парике — мы люди текста, написанная дата едва не важнее признаков вокруг, мы слишком много видели хорошо смоделированные признаки, сами их делали!
Это ролевка. Пусть это будет ролевка, из которой пока нельзя выйти. Так спокойнее. Черт, черт, черт. Чувства были блеклые, спасибо настойке, не то напали бы снова слезы.
Лучше бы конец правления Екатерины, отстраненно думала она. До Наполеона семь лет всего. Опять война, да?… Ой, ладно, отмахнулась скорее — через семь лет точно будет виднее, где она и что делать, и вообще дожить надо от этого грешного начала "Войны и мира". Зато золотой век литературы недалеко.
Что-то мелькнуло на краю мыслей, ладно.
Вот следующая книга была на французском, причем совершенно новая и нечитанная. Вспомнилось — лежала на краю стола, словно отложенная для почитать. Она открывалась частями — Рина впервые вживую увидела "неразрезанные страницы", упомянутые в классике. На титульном листе стояло: La Clef des Mystères de la Nature par Charles de Eckartshausen.
(“Ключ к тайнам природы Шарля Экскартгаузена”, фр.)
Ножа под рукой не было, и нормально можно было прочесть лишь первую страницу с описанием то ли от издателя, то ли от переводчика — с пафосным и многословным представлением удивительной книги, раскрывающей тайны мироздания и помогающей постичь божественные замыслы. Она даже опознала не все слова.
Это даже не Дюма наш отец. Это почти сто лет до него.
Господи, а ведь она вот так, на край стола, положила себе “Властелин колец” в любимом издании, с комментариями… перечитать хотела. И сейчас хочет. Немыслимо хочет. Так, что лучше совсем не думать. Так, вот у нас местная литература, дорогая голова, вернись. У нас тайны или ключи мироздания на повестке дня.
Снова что-то замельтешило с этой книгой. Экскар… Экскартхаузен… не француз, пожалуй. Тайны мироздания — какая-то эзотерика местного разлива. Что-то смутно напоминает.
Соседство с молитвенником, Евангелием и Четьи Минеи — околохристианская эзотерика. Но неразрезанные страницы — кажется, книгу даже читать не стали. Ну, или она появилась на столе накануне ее, Ринки, появления, и с книгой даже не успели толком познакомиться.
Под эзотерикой на стуле лежали рукописные листочки и пустые конверты, и будь Ринка пободрее, она бы потерла руки и сказала "ага, попались!" Жаль что сразу не увидела.
Она вспомнила о конспирации, осмотрелась, немного жалея сейчас об открытых занавесях и окнах — снаружи доносились голоса. Пожилой мужской, но не деда в парике, женский знакомый — Авдотья что-то обсуждает. Может, и сплетничают.
Первое было почти запиской, краткой, словно написанной в дороге или второпях перед выездом, почерком крупным и угловатым: дорогая сестра Мари, я приеду к вам вскоре с женой. Выезжаем из Петербурга, едва немного утихнут дожди. Буду очень рад тебя увидеть, оказаться ненадолго дома и обнять вас с отцом, как раньше. Скучаю по дому, очень надеюсь, что в нем ничего не переменилось, и я найду вас всех в добром здоровье. И подписано по-русски — Андрей. Ничего особенного. И в то же время — знакомо. Беспокойно знакомо.
Ладно, теперь у нее есть брат. С женой — вероятно, старший. Обычное дело в это время. Оказаться единственной дочерью большое везение. Ну не выпало ей, чего уж.
Она даже отдохнула, прежде чем браться за следующее письмо. И хорошо сделала.
«Chere et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l'absence! J'ai beau me dire que la moitie de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgre la distance qui nous separe, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles; le mien se revolte contre la destinee, et je ne puis, malgre les plaisirs et les distractions qui m'entourent, vaincre une certaine tristesse cachee que je ressens au fond du coeur depuis notre separation. Pourquoi ne sommes-nous pas reunies, comme cet ete dans votre grand cabinet sur le canape bleu, le canape a confidences? Pourquoi ne puis-je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si penetrant, regard que j'aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous ecris»…*
* (Милый и бесценный друг, какая страшная и ужасная вещь разлука! Сколько ни твержу себе, что половина моего существования и моего счастия в вас, что, несмотря на расстояние, которое нас разлучает, сердца наши соединены неразрывными узами, мое сердце возмущается против судьбы, и, несмотря на удовольствия и рассеяния, которые меня окружают, я не могу подавить некоторую скрытую грусть, которую испытываю в глубине сердца со времени нашей разлуки. Отчего мы не вместе, как в прошлое лето, в вашем большом кабинете, на голубом диване, на диване «признаний»? Отчего я не могу, как три месяца тому назад, почерпать новые нравственные силы в вашем взгляде, кротком, спокойном и проницательном, который я так любила и который я вижу перед собой в ту минуту, как пишу вам?)
____
(* Использован перевод из электронной версии Яндекс Книг!)
Ринка легко проглотила глазами первую страницу — и остановилась, уставившись в балдахин.
Этот проклятый текст она отлично знала.
Ну нет, быть такого не может.
…Все мелочи со звонкими щелчками изнутри по черепу сложились в единую знакомую картинку…
Честное слово, озноб при температуре штука неописуемая.
Так, нет, давай сначала.
Зажмурилась, поморгала, протёрла глаза, потрогала подушки, пыльный бархат занавесей, перебрала листки — и начала читать сначала, медленно, старательно чувствуя в пальцах бумагу.