Страница 19 из 20
…По сюжету Марья его ещё спрашивала, счастлив ли он. Но ей это делать совершенно ни к чему! Она и так знает. Андрей — тоже. А у нее совсем другая квестовая задача — вручить амулет для поднятия морали. А то и что-то посерьёзнее — как назло, когда текста перед глазами нет, уу, дитя инфоэпохи с дырявой памятью, и не может вспомнить, не сработал ли образок как защита от пули или вроде того…
Она метнулась к столу и подхватила найденный образок — как есть, без прятаний.
— Возьми. Надень, пожалуйста, — попросила она напрямую. — Его носил ещё дедушка. Нет, очень тебя прошу. Да сохранит тебя Господь на войне, хочешь ты того или нет.
"Вот так. Коротко и без лишних нагромождений слов. Даже благословений. Я все равно их столько сходу и не вспомню!"
Андрей, все ещё улыбаясь, покорно наклонил голову и позволил надеть себе на шею старинный, потемневший до черноты местами серебряный образок на тонкой цепочке.
Мозаика персонажа, кого она любила в школе, терпеть не могла взрослой, которая трескается, рассыпается и пересобирается в живого противоречивого человека, вот прямо здесь, на вытянутой руке, и она видит это прямо сейчас, по отдельности и вместе, с жуткой ясностью.
Взрослый. Мальчишка. Дурак, притащивший жену умирать в деревню. Брат, радующийся как ребенок, что сестра хочет с ним разделить любимую игру. Сын, который хочет, чтобы папа им гордился. Мужчина, который очень хочет выиграть в крутую мужскую игру в войну. Так бы и треснуть! Да разве поможет? Дети недоигравшие!
Марья не заплакала — тело не знало, не умело реагировать на такие мысли. Ринка молчала, прикусив нижнюю губу по своей собственной, не Марьи, привычке. Они стояли, растерянно и задумчиво, словно не зная, что полагается говорить дальше, и автора здесь тоже не было — наверное, он уже натворил все что мог.
Ринка встряхнула головой. Надо было решить другое важное дело.
— И ещё одно, Андрюша, — сказала она, уже сознательно выбрав детское имя, но перейдя на другой тон, более серьезный. Тот кивнул, момент ощущения детской душевной близости у него закончился. — Лиза… Ей очень страшно.
Андрей замкнулся мгновенно, словно захлопнул дверь внутрь, открытую было перед нею широко. Она продолжала настойчиво:
— Неважно, что за причина у ее страхов. Это совсем не полезно ей сейчас — бояться. Ей нужно знать, и мне нужно знать, что с ней будет хороший врач. Я очень прошу тебя, надо поговорить с отцом и с управляющим, и настоять, чтобы к Лизе заранее вызвали хорошего врача. Может быть, не один раз, а два или три…
— Я сам хотел попросить об этом отца, — сказал тот сдержанно. Кажется, с некоторым даже облегчением.
— Отец, — указала она с напором, — может по своей суровости отмахнуться от женских жалоб — и тогда твоя жена останется со страхами наедине.
— Но даже врач вряд ли сможет что-то сделать вопреки природе, — сказал Андрей, глядя в сторону.
"И эти люди ещё считают себя неверующими. С такой покорностью судьбе там, где это их не касается лично!"
— Но разве мы не должны, возложив надежды на Господа, делать все, что возможно сделать самим? — она едва не процитировала напрямую мюзикл "Жанна" с его "Господь поможет тому, кто хочет помочь себе сам!"
— Я не сомневаюсь, — сказал тот успокаивающе, — что наш отец сделает все необходимое и распорядится обо всем. Я сам его об этом попрошу.
— И я хочу знать, что сама смогу обратиться за помощью для нее, — повторила она настойчиво. — Я смогу просить Якова Алпатыча послать за врачом?
— Я словно вижу совсем другого человека сейчас, чем несколько слов назад, — Андрей покачал головой и с удивлением, и словно бы одобряя. — Отец не позволит распоряжаться через его голову, конечно же. Но я попрошу его поручить и тебе эту заботу, если ты настаиваешь, мой обеспокоенный друг. И тогда он, конечно, велит, чтобы Яков Алпатыч исполнял здесь все твои распоряжения.
В голове так и защелкало: Алпатыч, получив приказ исполнять какие-то распоряжения княжны Марьи, будет склонен выполнять и другие разумные поручения без того, чтобы обращаться с вопросами или за разрешением каждый раз. Забота о Лизе может быть ключом к активности за пределами имения…
— Да, конечно! — воскликнула она с неприкрытой радостью. — Я не сомневаюсь в твоей доброте, Андрэ.
"Только в твоих мозгах!" — она вовремя прикусила язык.
Вот су… Вот проклятье, как все противоречиво! Ей нужен союзник, вот он, сам радуется возможности помочь, так что ж ее бросает то в злость, то в тепло? Не лучше ли радоваться, что включилась сестринская привязанность, ей здесь теперь жить!
… возможно, и работать для братца Андрея внешними мозгами. О, Господи. Пусть он для начала вернётся. Память ты моя память, проклятие, что там было с этим артефактом? Его же французы с пленного сняли, а потом вернули? Или он пулю отклонил? Она встряхнула головой, возвращая себя в сейчас. Как раз чтобы увидеть, как Андрей выходит, оборачивается на мгновение в дверях, лицо у него немного растерянное и при этом все же радостное.
Марья так и осела на стул, когда за ним закрылась дверь.
Снаружи что-то донеслось, сказанное красивым голосом Бурьен, опять случайно встретившей Андрея в коридоре, и короткий ответ. Оставалось надеяться, что она не разобрала, что они там, внутри, по-русски говорили.
Она вылила в себя большими глотками остывающий чай из своей чашки, потом из нетронутой чашки Андрея, потом нервно налила свежего, пролила на стол, беспокойно схватилась за варенье и очнулась только съев половину вазочки.
Крыжовенное было варенье. Зелено-золотистое, полужидкое, явно недавно сваренное, с веснушками косточек внутри, совсем как на даче. Да что ты будешь делать — она ела его и опять плакала.
Варенье из крыжовника варила мама.
Мама, я уехала на дачу. Я просто уехала далеко на дачу, в Огуреевку, на ролевку и на отдых, и сердитый дед по отцу все не пускает с дачи обратно… правда-правда…
Даже поплакать нормально не дадут, подумала она через примерно полчаса — злобно, потому что в дверь церемонно постучали.
А снаружи был посторонний мужик, смутно знакомый — он мелькал среди тех, кто носил андреевы вещи.