Очень Лысые Горы

И вот сейчас, даже не в движении, а в усталости от него, ее догнало совершенно новое, невиданное ощущение: ей было неудобно всей собой. Тело было тяжелым, неуклюжим, ступало неровно и непривычно. Еще она смотрела на землю словно бы немного не с той высоты, и тяжесть распределялась немного иначе. До жути похоже на состояние после перелома, когда она еще и прибавила почти восемь кило, только ноги не болят. Вернулось ощущение "скафандра" и тела, которым управляют изнутри и через силу и сознание. Она брела и отстраненно отмечала: раз вернулось после утомления — значит, будет еще случаться; если вначале все было хорошо — значит, скафандр обминается и осваивается постепенно, и нужно больше движения и бодрости, чтобы чувствовать тело своим.

Поднимаясь на заднее крыльцо, она едва не упала. На короткий и жуткий момент ей вдруг показалось, что ноги не просто ее не слушаются — их нет, и слушаться нечему. Только переступив несколько раз с ноги на ногу и едва удержавшись от того, чтобы взять ступню в ладонь и потрогать, она отогнала жуткую иллюзию. Все тот же мужчина почти выбежал к ним из глубины дома, теперь очень обеспокоенный, он несколько раз повторил:

— Ну что ж вы, Марья Николавна, ну что же… Чуть не босой ушли, говорят! Его сиятельство вас требует и сердится. Обед прошел и урок уже прошел почти. А вы не сказали ничего…

— Ушли прямо через весь сад в домашнем, — нажаловалась Дуняша, поймала взгляд Ринки — сейчас точно Ринки, на роль почти сил не было — и осеклась.

Все в том же состоянии она медленно прошла за Тихоном: тот хотел на этот раз ее доставить по адресу и в целости, и тем избавил от поисков княжеского кабинета.

Старый князь Болконский, на этот раз в фартуке, мерил шагами кабинет, постукивая каблуками, и продолжил это делать, когда Марья уже вошла и сползла на стул. На этот раз тело не боялось — оно для страха слишком устало. Книга и ее тетрадь уже лежали здесь на столе, раскрытые. А Болконский ходил и ходил, может, и не думая о впечатлении, просто негодуя.

Портрет молодой женщины в темной рамке висел на стене — не на виду, словно бы чуть в стороне, словно его не решались убрать, но и не хотели вешать на главное место.

— Глупости какие, — сказал князь наконец. — Если ты здорова, изволь впредь глупостями не маяться вместо занятий! Я всего три задачи задал, так не решено ведь ничего! Как на Геродота тебе ума-то хватило, я уж удивился, думал и не откроешь, как этот, как его там, “Ключ к натуре”… На что время трачено, дура? На блуждания по саду? Чушь! — прокричал он, повернувшись на каблуках на зависть любой девчонке из колледжа дизайна. — Не с ума ли ты спрыгнула? — вперил в нее взгляд. Здесь ей стало неуютно, хоть разум и подсказывал, что это больше ругательство и возмущение, чем подозрения. — Я поблажки по здоровью делал, да не перестарался ли? А сударыня моя убрела бог знает куда, почти босая. Не иначе, спасаясь от избытка знаний!

Она молчала, спокойно глядя на него: пусть прошумит. Дед был омерзительно бодр для своих шестидесяти девятнадцативечных, а она себя опять чувствовала развалиной. Дед раз за разом кидал на нее сердитый взгляд, и она думала — ей чудится в нем сомнение и беспокойство, или нет?

Руки вот он сжимал беспокойно. То совал в карман фартука, то выдергивал.

— Я б решил, что на бабьи сплетни все ушло, да Бурьен жалуется, что ты ее древней историей мучила. За Геродота прощаю в этот раз, так и быть. Но потом спрошу вдвое, — бросил он. — Далеко ли забрести сегодня изволила? Ну?

— До огорода, mon pere, — ответила она.

— И как в овраг не забрела. Или в рыбном пруду не искупалась. В другой раз что, босой сбежишь с урока?

Князь позвонил в колокольчик, и заглянувшему Тихону бросил:

— Чаю подай, с малиной, немедленно.

Снова повернулся на каблуках — ей на мгновение завидно стало от такого равновесия.

— Времени на сегодня мало, — буркнул он. — Одну задачу начнем тогда уж, а дальше сама, и к завтрашнему разбери.

— Мне нужна будет помощь, mon pere, — сказала она с мягкой решительностью, глядя снизу вверх: раз уж решила, что такой тон должен подойти, пусть будет.

— Что такое? — дед сдвинул брови и остановился.

— Позвольте объяснить… Я совсем не помню часть наших занятий, mon pere, — сообщила она. — От вычислений синусов и косинусов и дальше — совсем не могу вспомнить. — Она опустила глаза и сделала немного виноватый вид.

Здесь очень напрашивалось знаменитое учительское "А голову свою ты дома не забыл??" Так и ждала одно мгновение, что спросит. Ну, почти угадала.

— А что ж ты еще забыла, сударыня? — осведомился князь язвительно. — Хорошо хоть, голову на плечах принесла на урок!

— Ненадолго мне показалось, что я забыла все, mon pere, — сказала она тихо, и старик не только замер, но и дыхание задержал. — Когда пришел жар, я едва помнила, кто эти люди вокруг меня и где я нахожусь. Потом жар смягчился… и словно туман немного разошелся и открыл мне память обратно. Почти всю, и в то же время с прорехами. Я побоялась сказать вам о том сразу — думала, что вспомнится само… — она остановилась, словно бы запнувшись. Вот уж кому можно было не объяснять, чего боялась Марья.

А князь Болконский помолчал и снова побежал по кабинету — еще быстрее, чем раньше, ожесточенно стуча каблуками.

Неидеальный вариант, да, совсем. Но лучше рискнуть, чем пытаться затыкать дыры мелким враньем. Можно показаться князю немного больной на голову, а можно лживой дурой, и второе в этом доме — гораздо хуже.

— Вот, значит, что, — повторил старый князь несколько раз с разными интонациями, продолжая торопливо ходить туда и обратно. А потом остановился у стола и схватился беспокойно за учебник.

— Ну тогда, сударыня, давайте разбираться, что из науки сохранила твоя неривическая память, — объявил он.

Что хозяин устроит экзамен, можно было не сомневаться, вопрос был только в том, ограничится ли экзамен геометрией. Тихон как раз принес чай — и началось.