Страница 23 из 25
Только утром, когда солнечный свет лился подобно музыке арфы, я понял, что снова оказаться среди них будет означать для меня личную погибель, станет самоубийством. Я отказался от встреч с кем-либо и не пошёл в Больничный Дом. Почти тринадцать месяцев осталось до наступления нового десятилетия, и за это время я должен изобрести альтернативу, приемлемую для Совершенных. Но я не отправлюсь к ним, я не отправлюсь. Прошла почти неделя, пока из моей комнаты для совещаний выветрился хоть какой намёк на присутствие посланника.
На девятый день месяца я опять пришёл к Прендику и обнаружил, что его работа почти подошла к концу. Он сделал Безмятежному серповидный рот с перекошенной челюстью, как у акулы. Он также вооружил этот рот хищника искусственно созданными акульими зубами и плакоидными чешуйками.
Я находился на верхнем ярусе у медных камер, а Прендик занялся тем последним делом, которое он отложил на то время, когда все остальные метаморфозы уже будут завершены. Он опять воспользовался резервуаром, в котором, однако, не было приспособлений для рециркуляции и очистки. Он погрузился в резервуар, заполненный теперь жгучей солёной водой, и работал над мордой существа, подвешенного над поверхностью воды на растяжке.
Я следил за ним почти три часа. За это время мы с Прендиком не обмолвились ни словом – в последние дни мы с ним разговаривали всё меньше и меньше, словно скальпель хирурга рассёк наши языки. Мы общались по-другому, осознавая, что только мы вдвоём во всём мире знаем об этой ужасной трансформации Осторожного Безмятежного. Мы были с Прендиком, конечно, сумасшедшими. Но … было уже слишком поздно об этом думать.
Делался последний шаг – создавалась щелевидная система жабр акулы, состоящая из трепещущихся кроваво-голубых органов, с помощью которых Безмятежный будет дышать. Прендик придерживал эту работу до того последнего момента, после которого не работать в воде станет просто невозможно. И вот этот момент настал. Периодически, опуская пациента в резервуар и поднимая его вверх, Прендик резал и прижигал, рассекал и зашивал. Иногда он работал прямо через ужасный рот монстра.
В конце третьего часа Прендик сдавил уже ненужные Безмятежному его лёгкие, ввёл стимулятор и уронил его в воду, в которой его новая дыхательная система начала функционировать. После этого Прендик выбрался из резервуара и усмехнулся мне. Его лицо было мёртвенно-бледным, похожего цвета было и остальное тело, и таким я его никогда не видел. Прендик выглядел очень больным.
Я усмехнулся, и был восхищён накаченной наркотиками псевдоакулой, которая с летаргической неловкостью шевелила телом и хвостом. Мы сделали то, что мы хотели сделать. Если наш образец и не являлся идеальным представителем отряда Selachii, то приближался к идеалу, и, в любом случае, делал нам честь.
Но мы понимали, что нельзя выпускать Безмятежного в залив, пока он не восстановится после операции на жабрах и не приобретёт необходимую ему силу, чтобы противостоять морским созданиям, если они решаться бросить ему вызов и использовать в качестве добычи. Прендик сказал:
– Отпустим его на Рождество, Марк-Крайер.
Это были первые слова, прозвучавшие здесь с тех пор, как рано утром я сюда пришёл. Я нисколько не сомневался, что Безмятежный в теле этого низшего животного будет успешно противостоять любым существам. Будучи человеком он обладал даром уникальной живучести. И хотя его мозг сейчас был разделён на доли и помещён в узкий череп акулы, Прендик верил, что Безмятежный сохранил, по крайней мере, часть своего разума. Он пока не готов к открытому морю, но через две недели он получит его навечно.
В Принесённом Ветром я получал сообщения о заговорах против меня. Информаторы приходили ночью к моим воротам, рассказывая фантастические истории о предательстве и восстании. Все уверяли меня в этом, и все надеялись на награду.
За неделю до Рождества мне принесли письма, написанные Молиньером и молодым лейтенантом Жандармерии. Из содержания этих писем следовало, без каких-либо сомнений, что оба этих человека испытывают желание убить меня. На следующий день я приказал Молиньеру прислать мне доклад о работе Жандармерии за последних два месяца. Когда он поступил, я сравнил почерк на докладе с теми письмами о планах моего убийства, которые были подписаны Молиньером. Никаких различий я не заметил. Я заплатил информатору, который являлся сотрудником полиции, и попросил его найти, по крайней мере, пять других жандармов, которые разделяют его преданность Наварху. Куда с меньшей трудностью, чем мне казалось, он нашёл их.
Я отправил шесть этих человек в предрассветный час в квартиру Молиньера, которая располагалась в дальнем дворе Дворца. Они взяли его прямо из постели и привели ко мне в свободный загон конюшни, где я ожидал их вместе с двумя старшими членами совета. Мы предъявили Молиньеру бумаги, и я указал ему на несомненное сходство подчерка, изучая при этом его бесстрастное лицо – появятся ли на нём нервные подёргивания, которые полностью изобличат его. Но он сказал своим обычным голосом:
– Я бы никогда не поставил свою подпись на таких крамольных бумагах, Наварх, – и посмотрел на меня спокойными, ничуть не раскаивающимися глазами.
Моё сердце было разбито. Я не поверил ему и сказал:
– Ты умрёшь так быстро и безболезненно, как только может умереть человек, Молиньер, и этого пока не происходило лишь потому, что ты не лгал мне – даже если не соглашался с моими распоряжениями.
Он смотрел на меня холодно. С болью в душе я махнул рукой и ушёл.
Информатор и пять его компаньонов отвели Молиньера к увитой плющом стене между конюшнями и застрелили его там. Выстрелы эхом разносились среди каменных плит, словно лопающиеся раковины полипов. Так с каждым выстрелом умирала мечта о море.
Отголоски этих выстрелов потом ощущались от Дворца до набережных. Потому что я оставил Жандармерию без руководителя, так как сила, должным образом организованная, могла сместить меня. В результате я не мог покинуть свои личные апартаменты и залы заседаний, боясь, что какой-нибудь фанатик похлеще Молиньера убьёт меня на улице. Во Дворце самые молодые члены совета встречали меня со сдержанной учтивостью и шептались за моей спиной.