Белые выдры детства

Марина кричала, повернув голову вверх, её покрывшиеся плёнкой глаза смотрели в потолок. Что-то было неправильно. Что-то ещё, кроме преждевременных родов. Я вышел из комнаты и, пройдя через строительные леса, вошёл в хозяйственное помещение. В окне я видел очертания Питонового поместья на лужайке в свете луны. Они были такими же мучительно искажёнными, как сама смерть. Я нашёл чистые душистые простыни и вернулся в комнату, где рожала Марина.

Меланта положила Марину на кровати так, чтобы она сама могла расположиться между ног своей дочери и принять ребёнка, как только он родится. Марина лежала на залитых водами простынях, принести вместо которых чистые меня и посылали. Словно слуга на одном из обедов Наварха, я стоял с этими простынями, лежавшими поверх моих рук.

– Положи их на пол. Сейчас нет времени. Держи свою жену за руки.

Я подчинился. Я ощущал запах крови и соли. Наклонившись над Мариной, я видел, что она меня не видит. Её глаза были полуприкрыты и устремлены во что-то непонятное за моей головой, её лицо было багряным от невыносимых усилий.

– Всё будет хорошо, – сказал я, понимая, что это не так. Что-то шло неправильно. Что-то ещё, кроме преждевременных родов.

Мать Марины говорила ей через блестящий холмик живота сконцентрироваться и тужиться так, как будто она опорожняет кишечник. Я держал Марину за плечи, целовал её солёный сморщенный лоб и приговаривал:

– Всё будет хорошо, всё будет хорошо.

Первое, что вышло из лона Марины, родилось в течение пяти минут после того, как я вернулся в комнату, что свидетельствовало о стремительности родового процесса. Это было вялое, слабо дёргающееся существо, покрытое по всему телу янтарными волосками, и вместо рук у него были ласты. Я посмотрел на Меланту. Её рот был плотно сжат. Она отказалась это принимать. Она положила этого детёныша, за которым тянулась пуповина, на кровать возле Марины и сказала мне накрыть его чистой простыней. Это создание было живым и очень маленьким. Я не заплакал. Прошло около двадцати минут, как я призвал миссис Прендик с главного здания поместья, но схватки у Марины продолжались. Она не открывала своих глаз и не видела результата своих мучений.

– Есть ещё один ребёнок, дорогая, – сказала Меланта. – Я хочу, чтобы ты сделала ещё раз то, что только что проделала – вытолкни его, когда придёт схватка.

– Нет, – проговорила Марина, – ох, пожалуйста, не надо другого ребёнка. Нет. Нет.

– Что за дьявол? Что происходит? Что такое? – закричал я. Запах крови и соли превращал комнату в кошмарную скотобойню. А ведь я совершенно не имел возможности влиять на события. Но миссис Прендик не прореагировала на моё восклицание.

– О боже, – произнесла Меланта через какое-то мгновение и что-то зашептала самой себе. – Показался его зад.

– И что это означает? – тревожно спросил я.

– Роды с тазовым расположением, – сказала она, явив трещину в своей казалось бы бесспорной несокрушимости. Её голос оборвался. Она подняла свои окровавленные руки. – Я не знаю, что делать. Совсем не знаю.

Она не знала, а Маринины усилия длились второй час, потом третий, и прогресса не было. У Меланты не было нужных инструментов, да она и не знала, как ими пользоваться.

Когда другое создание, наконец изволило родиться, мы исчерпали весь возможный репуртуар своего отчаяния и истерики. Марина была мертва, крошечное существо, вышедшее из её чрева, было мертво, мисс Прендик, пытавшаяся играть роль акушерки, сидела скрюченной и сгорбленной на полу. Она не спала, но она и не бодрствовала. Я накрыл Марину. Затем я поднял Меланту, отнёс её в свою комнату и положил на парчовый диван. В ночи раздавался запах далёких азалий.

Этот запах был со мной, когда я пробирался обратно к Питоновому поместью. Словно в гипнозе я нашёл смертное ложе, на котором лежала моя жена. В нём витал покой древних археологических памятников. Маленькие трупики выглядели удивительно хорошо, одна маленькая мумифицированная фигура даже симулировала еле заметное дыхание. Я приподнял её и закрыл рот и нос своей ладонью. Она чуть-чуть посопротивлялась. Затем я снял другой маленький трупик с того места, где он лежал. Этими действиями я потревожил древнее спокойствие места успокоения Марины. Она была сейчас слишком далеко, чтобы вызвать мою скорбь.

Без горя, словно во сне, я понёс мёртвых животных созданий, вышедших из её чрева, по лестнице на лужайку сада. Я вошёл в неясную тень Питонового поместья.

В Маринином саду голыми руками я выкопал неглубокие углубления и похоронил создания, выношенные ею. Я долго рыл своими посиневшими ногтями, а когда закончил, сидел на корточках над грязью и размышлял, как мало свободы у свободного человека.

А я действительно был сейчас свободным.

И в рассветных лучах, проникавших в сад, размышлял над тем, что сделать такое с Осторожным Безмятежным, чтобы он проклял тот день, когда родился на свет. Я размышлял над этим с неизбежностью неотвратимых природных явлений, с неизбежностью солнечного рассвета и морского прилива. Безмятежному следует сгореть в огне газовой горелки, ему следует утонуть в водах под зловредной луной. Я обдумывал эти вещи спокойно и решил, что Наварх не избежит моей мести.

Днём после кремации Марины мы спустились с Прендиком к набережной, чтобы развеять её прах по воде. Мы вышли из государственного крематория Наварха, прошли несколько рядов терракотовых зданий и приблизились к находившейся у берега больнице Прендика. Мы были одни. Мать Марины осталась в поместье во Фруктовом Саду, изнурённая, больная, не желающая никого видеть.

Нежно перед собой я нёс амфору – банку с узким горлышком. В ней содержались похожие на сажу остатки человеческого существа, и мне приходилось напрягать свои психические и физические усилия, чтобы не поднести амфору к своим губам и не выпить её содержимое. И хотя в ней находился пепел, амфора была холодной на ощупь.

Вместе с Ивзом мы спустились по каменным ступеням на набережную. Мы выбрали место, где поблизости не было пришвартованых кораблей, а на кольях стены не красовались отрубленные головы казнённых. Небо было цвета молока.

Я начал ритуал. Насыпал в ладонь жменю пепла, подождал несильного ветерка, дующего от меня в сторону моря, и рассеял по нему над водой этот пепел. В безмолвии Прендик последовал моему примеру. Рассеивая пепел Марины над водами залива, я представлял, что это падает пепел третьего холокоста, нового миниатюрного армагеддона. На переливающуюся всеми цветами радуги воду он ложился, словно разумная пыль.