Белые выдры детства

В прихожей на деревянном стуле, вырезанном из цельного куска дерева, сидел Ивз Прендик, который поднял измученные красные глаза, когда я вошёл. Его истончившиеся седые волосы комично торчали во все стороны, словно он только что встал с постели. Но так как его голова была слегка закинута назад, я увидел свежую рану-разрез, тянувшуюся от адамова яблока через подбородок до недовольно скривившейся губы. На мгновение мне даже показалось, что отец Марины мёртв. Но разрез был очень тонким, да и Прендик моргал, а также он выпрямился, сидя на стуле, и неуверенно поднял руку.

Было такое ощущение, что его голос словно исходит из раны на его шее.

– Марк-Крайер, Марк-Крайер. – Он посмотрел на меня умоляюще. – Не поднимайся к ней, она не узнает тебя сейчас. Не поднимайся, пожалуйста, Марк-Крайер.

– Прендик! – я схватил его за плечи. – Что это значит, что она меня не узнает? Какого дьявола она меня не узнает?

Я повернулся, чтобы подняться по лестнице, но Прендик наклонился вперёд, схватился за низ моей туники и дёрнул вниз с такой неожиданной силой, что я вынужден был упасть на колени. Его глаза были словно за туманом.

– Нет, – сказал он, – не поднимайся. Её мать сейчас с ней, Меланта поднялась наверх, и с Мариной будет всё нормально, если ты только сможешь контролировать себя.

– Прендик! Прендик, немедленно говори, что случилось!

Держа меня двумя руками так, что я продолжал стоять перед ним на коленях, отец Марины стал рассказывать мне, что случилось. Я не отрывал глаз от его раны на горле, от его малиновой губы, на которой возникала морщина, когда он говорил. Я подумал: То, что ты мне расскажешь – это неприятная история, мне она не понравится, и она, очевидно, исходит из этого нового злобного не сформировавшегося рта под твоим подбородком. Эта убийственная история, извергаемая злобным ртом, напоминающим изрезанную хищную пасть акулы, не будет иметь ничего общего с морем и кораблями. Да, море не будет иметь ничего общего с этими гадкими слова, что морщатся под твоим подбородком. И я, стоя на коленях перед Прендиком, стал его слушать.

– Сегодня днём, вскоре после полудня Осторожный Безмятежный изнасиловал твою жену, Марк-Крайер, – проговорил отец моей жены. – Он пришёл во Фруктовый Сад с тремя солдатами жандармерии, нашёл меня в главном здании и попросил сопровождать его в прогулке к Питоновому поместью. Он был чрезвычайно любезен, говорил со мной о работе, что я для него делаю, и сказал, что Марина заслуживает того, чтобы он дал ей объяснения из-за того, что испортил вашу годовщину. Он хотел извиниться и объясниться. Он был о ней высокого мнения. Он сказал: «Ты знаешь, Ивз, как много я думаю о твоей дочери. Полагаю, ты всегда знал об этом. Вы вдвоём с ней заслуживате доказательств моего почтения к вам». Ну или что-то очень похожее. Мы пришли в Питоновое Поместье. Жандармы в плащах следовали за нами, всё время посмеиваясь, как будто рассказывали друг другу анекдоты. Я думал, что Безмятежный прикажет им ожидать у дома, но он этого не сделал, а, наоборот, приказал войти внутрь Питонового поместья в грязных ботинках и со смазанными маслом ружьями. Марина спустилась по лестнице с помещений третьего этажа. Наварх продолжал дружелюбно разговаривать со мной, солдаты тихонько перешёптывались. Я совсем ничего не подозревал, хотя присутствие жандармов беспокоило меня. Когда Марина подошла к нему и протянула руку для приветствия, Безмятежный потянул её к себе и силой поцеловал, а затем нанёс ей две пощёчины сперва одной, а потом другой рукой, приговаривая: «Это за отца, а это за мужа». Солдаты засмеялись. Я метнулся вперёд, но один из солдат ударил меня прикладом своего ружья по голени, а другой придавил к стене, сжав рукой мне горло, так что я почти не мог дышать. Марина закричала, но Безмятежный закрыл ей рот одной рукой, а пальцами другой с длинными ногтями схватил за щеку. Я увидел, как на ней выступила кровь, Марк-Крайер, и потекла между его пальцев. Увидев это, я опять рванулся вперёд. Но снова получил удар по голени, а второй жандарм снова прижал меня к стене. Но на этот раз он вытащил длинный, изогнутый полумесяцем нож и приставил его очень плотно мне под подбородком так, что я не мог повернуть головой. «Только пикни, – сказал он, – и я перережу тебе горло». Третий солдат схватил Марину за верхнюю одежду и сорвал её с неё, представив полуобнажённое тело Марины их жадным взорам. Затем Наварх рванул подол её нижнего платья и оторвал его вплоть до пояса, после чего вставил своё колено между ног Марины. Когда она закричала, он закрыл ей рот кистью своей руки. Я было рванулся вперёд, но державший меня жандарм надавил на лезвие ножа, и я почувствовал, как оно впилось в кожу моего горла. Я был совершенно беспомощен, Марк-Крайер. Я мог бы легко пойти на смерть, но у меня не оказалось смелости умереть тогда. Они заставили меня смотреть, как Безмятежный избил мою дочь до бесчувствия, а затем изнасиловал её, и когда он жестоко насиловал её – солдаты смеялись. Он дёргал её словно куклу всем своим телом и руками и постоянно кусал губы, с которых текла кровь. Я закрыл глаза, Марк-Крайер, я не мог стоять, но по смеху солдат и шуму я понял, что он изнасиловал её дважды – один раз за отца, другой раз за мужа. Я очень хотел броситься горлом на лезвие ножа, приставленного жандармом к нему, но не смог, не смог – моё тело отказывалось двигаться. И через некоторое время всё закончилось.

Я встал, и руки Прендика соскользнули вниз.

На этом история закончилась, подрезанная пасть акулы перестала морщиться, злобный рот превратился в рану, и я почувствовал, что ко мне возвращается сила – будто измученный священник отпустил мне грех сомнения в нём.

– А что по поводу жандармов? – спросил я.

– Нет. Он не позволил им прикоснуться к ней. Они хотели, но он не позволил. Они побоялись его.

– Все бояться его.

Прендик зарыдал.

– Я поднимусь наверх к жене, – сказал он.

Когда оконные витражи стали окрашиваться красками рассвета, я поднялся по винтовой лестнице в комнату, где лежала Марина.