Через океан

А поглядел на него и увидел, что ему не надо. Он стоял, вытирая лоб, и в руке у него была бумага с графой, и графу надо было заполнить. Спросил он из вежливости, и у него в бухте ещё два судна. Так что я сказал три слова. Вода делается чище.

Он кивнул, дописал и убрал бумагу.

Через четверть часа они ушли. Португалец на прощание пожал руку Новицкому и мне тоже.

А я стоял у борта и глядел им вслед.

Вечером я записал это во вторую тетрадь. «24 ноября. Карантинный досмотр. Вся моя работа за четыре месяца уложилась в шесть слов. Заразы нет, цинги нет, умерших нет. Снаружи моя работа выглядит как пустые графы. Хорошо сделанное медицинское дело не видно никому, потому что оно есть отсутствие того, что могло быть. Из чего следует одно. Ежели я хочу, чтоб это было видно, мне надо писать самому и писать так, чтобы читали. Но это после».

Пассажиров до этой стоянки я почти не видел. Они живут в кормовых каютах, столуются отдельно и в корабельные дела не вмешиваются. А тут ко мне пришёл Баранов. Антипатр Александрович, двадцати двух лет, служащий Компании. Пришёл он с пустяком.

— Господин лекарь, у меня сыпь.

Я поглядел: потница обыкновенная, на груди и плечах. Половина команды ходит с такой же.

— От жары и от мокрого, — объяснил я. — Обтирайтесь пресной, рубаху меняйте чаще, под мышками и под поясом присыпать.

— Знаю, — сказал он. — У нас на компанейских судах этим весь низ ходил.

Я на него и поглядел иначе.

До сих пор я держал его в голове как пассажира. А он был штурман, выпущенный из училища, ходивший по алеутской гряде и в Калифорнию, и на «Камчатке» шёл не потому, что не умеет ходить сам, а потому, что его везли домой чужие руки.

И фамилия. Фамилия эта в Русской Америке означает больше любой другой, потому что его отец правит колониями двадцать с лишним лет и правит единолично.

Про Баранова-старшего я знал немного, и знал из разговоров, а не из книг. Что он в колониях с девяносто первого года, что он там царь и бог, что Компания без него не стоит ничего. И что он стар. И что его будут менять, и менять скоро, и что это будет некрасиво.

А передо мной сидел его сын с потницей.

— Вы на Кадьяке родились, Антипатр Александрович?

— На Кадьяке, — сказал он без удивления, будто ждал этого вопроса и отвечал на него уже сто раз. — Отец отправил меня в Петербург на «Неве», одиннадцати лет. С тех пор не был.

— Одиннадцать лет там и одиннадцать здесь, — заметил я.

Он посчитал про себя.

— Ровно пополам, — сказал он. — Не думал об этом. Андрей Ильич, а можно вас спросить?

— Спрашивайте.

Он собрался.

— А мы точно дойдём?

Ответ я в эту секунду знал слишком хорошо. Я знаю итог этого плавания. Знаю, что «Камчатка» вернётся в Кронштадт и сколько человек она потеряет. Знаю, что в Ново-Архангельске его отца сменят, и что старик пойдёт в Россию и до России не дойдёт. Знаю и то, чего не знает никто на этом шлюпе: что сам он, Антипатр Александрович, двадцати двух лет, здоровый, с потницей на плечах, не проживёт и пяти лет после возвращения.

И ничего из этого я сказать не мог.

— Дойдём мы или нет, зависит от ветра, от Горна и от людей, которых вы не знаете. И от вас не зависит ничего. Вот что от вас зависит. Первое: воду пить только с судна. Второе: на берегу не наедаться фруктами, сколько бы их ни давали. Третье: ежели вам сделается нехорошо, идите ко мне в тот же час, а не через сутки.

— Это я и без вас знаю, — сказал он. — Это всякий знает.

— Знает всякий. А делает никто. Я потому и говорю это вслух, что вы сейчас кивнёте и через месяц просидите двое суток с резью в животе, не сказавши мне ни слова, чтоб не беспокоить лекаря по пустякам.

— Верно, — сказал он.

— Верно. Люди в плаваниях гибнут не от бурь. Они гибнут от воды, от гнилой пищи и от того, что двое суток терпели.

Он кивнул. И не ушёл опять. Стоял у притолоки и вертел в пальцах пуговицу.

— Андрей Ильич.

— Ну?

— Я на этот город с палубы глядел всё утро, — сказал он, глядя в сторону. — С шести часов.

— И что?

— Он последний.

Я не сразу понял.

— Дальше Горн, потом Кальяо, потом Ситха, — сказал Баранов ровно, как читают по счислению. — Кальяо не город, Кальяо порт. Ситха — крепость на скале, и там четыреста человек, и я там буду жить. Обратно меня никто не повезёт, мне обратно незачем. Стало быть, Рио последний.

Он сказал это без жалобы, как штурман говорит, что впереди по курсу мель.

— Оттого и глядел с шести часов.

Я не нашёл, что ответить.

Тихонова я нашёл на баке после четырёх. Он сидел на бухте и работал. Брал лист, глядел на берег, проводил несколько линий, откладывал и брал следующий, и на всё уходило минут десять.

Такого я у него не видел ни разу.

— Михаил Тихонович.

Он поднял голову, и лицо у него было живое.

— А, Андрей Ильич! Вы поглядите, я, право, тут…

Он замялся и сунул мне лист. На листе был берег и была гора, и сделано было в несколько линий, и гора выходила тяжёлой.

— Хорошо.

— Правда?

— Верное слово.

— Я, право, знаете… тут свет такой, — он показал рукой. — Он идёт сбоку и снизу, от воды. И оттого тень не падает, а лежит.

— Как это лежит?

— А вот так. — Тихонов ткнул в свой лист. — У нас тень чёрная и она под предметом. А тут она цветная, и в ней всё видно.

— И что с того?

— Дык мне бы ещё полчаса, — сказал он виновато. — Покуда солнце не сдвинулось. Оно через полчаса станет выше, и всё пропадёт.

Он говорил о работе. За два месяца я не слышал от него ни одной фразы, которая не была бы извинением. Он извинялся за то, что задержал, за то, что заговорил, за то, что его надо смотреть. А нынче он объяснял мне, как лежит тень, и объяснял горячо, и торопился, потому что солнце сдвинется.

— Сколько вы нынче сделали?

— Я, право, не считал.

Я взял папку и стал считать. Папку эту мы с ним завели в шторм. Опись листов, с номером и с числом, и завёл я её потому, что боялся, что он начнёт терять счёт.

— Михаил Тихонович, этот у вас тридцать девятый.

— И что?

— А то, что первый был четырнадцатого, — я показал в опись. — Десять дней.

Он стал считать сам, шевеля губами.

— Дык это почти по четыре в день.

И выпрямился.

— Я, право, не думал, что столько.

— А я считал, — сказал я. — Оттого и говорю.