Вернись моим светом

Глава № 2 Никита

Она вернулась. Не сном, не наваждением, а настоящей, из плоти и крови. В тот момент, когда я сумел отпустить и её, и мечты. Вернулась, чтобы снова вырвать сердце, что недавно удалось собрать из осколков.

И увидел я её не просто во дворе дома или на улице, а на том самом месте, куда я прихожу каждый день. Это больше не наше место, оно только мое. Потому что лишь я остался от прошлой жизни. Точнее, сломанная версия меня.

Но хуже всего то, что её светло-зеленые глаза совсем не изменились. В них та же детская наивность, озорной огонек, словно мы опять придумываем развлечение на вечер. А сама стала другой. Взрослее, красивее, тоньше. Я узнал её по золотистым волосам — ровным, как стекло, падающим до поясницы. Должен был уйти сразу, едва заметив стройную фигуру, но не смог.

Вернулась. Зачем? Я давно попрощался с ней, давно смирился, что в тот день мы увиделись последний раз, а отправленное мной сообщение восемь лет назад так и останется без ответа.

Она хотела обнять меня, но я не позволил. И не потому что не хочу этого. Просто я больше не тот наивный мальчик, которого можно было держать рядом с собой, как игрушку, а потом бросить. Теперь я сломанный взрослый, понимающий — всего одно объятие вернет меня назад. А я больше не хочу болеть. Хватит.

Я шел к машине, сжимая руки в карманах. Не хотел думать, что теперь буду видеть Василису чаще, чем эти восемь лет. Лучше бы она не приезжала.

В машине оказалось тихо и тепло. Я смотрел через лобовое стекло на набережную, пытаясь собрать мысли в кучу. Пытаясь убедить себя, что у меня теперь другая жизнь, почти полноценная и спокойная. Вот только перед глазами тот самый день.

Пристань. Вечер. Тишина. Я хочу сказать Васе, что люблю её, но она снова говорит о Москве. И я понимаю, что не время, не сейчас. Все равно мое признание ничего не изменит, я скажу ей позже, когда она приедет на каникулы или вернется насовсем. Она так и не узнала, как сильно меня обидела гравировка на брелоке. Так и не поняла, что она всегда была моим якорем.

Мы выросли с ней в одной песочнице. Трудно сказать, когда начали дружить, но в детском саду уже вместе гоняли мяч. В школе прогуливали уроки. И так было до тех пор, пока я не понял, что Василиса для меня больше, чем друг. Мне тогда исполнилось шестнадцать, и этой мысли я испугался. Она резко изменилась, из вечного лохматого и чумазого гадкого утенка превратилась в прекрасного лебедя. А потом начала встречаться с одноклассником. Вот тогда-то я и понял, что жжение в груди — это ревность.

Пытался остановить себя, убедить, что не могу любить друга. Но в тот момент я нуждался в этих чувствах, потому что их не было дома. Я боялся признаться, чтобы не разрушить дружбу — потеряй я её, потерял бы и себя.

Когда она уехала, я думал, что всё, от разлуки уйдут и чувства. Но каждый день приходил на наше место, даже понимая, что тоска делает только хуже. На протяжении трех лет, после учебы, я проводил на пристани не меньше часа. Думал, вспоминал и болел. Потом меня забрали в армию, и я облегченно выдохнул — там точно будет не до любви. Но снова ошибся. Я хотел написать Васе письмо, рассказать о службе. Так и не отправил. А когда вернулся домой, первым делом пришел к реке.

Я провел ладонью по лицу, убирая воспоминания. Мысли, от которых дрожь пробирает до кончиков пальцев. Завел двигатель и поехал домой. Туда, где мысли обретают собственный голос.

Дома меня встретила мама — как всегда, уставшая, но с улыбкой на лице. Она сильно состарилась, и для своих пятидесяти лет выглядела плохо. Не носила макияж много лет, а застиранный домашний халат имел больше заплаток, чем самой ткани. Жизнь в этом доме давно остановилась, менялась только внешность людей, которые притворяются друг другу родными.

Лишь птенчик — мой младший брат, сумел разорвать этот порочный круг, и упорхнул в другой город, за сотни километров отсюда. Живет своей жизнью, счастлив, оставив детские травмы в этой квартире, в отличие от меня. Я смирился, что здесь моя вечная тюрьма, и если раньше мечтал вырваться, то потом забил на это и перестал жалеть себя.

Мама суетилась на кухне, накрывая на стол. Тишину нарушал только стук посуды и шарканье тапочек по полу. В этом доме давно так — но молчание воспринималось как нормальность, потому что в детстве шум означал скандалы и драки. А затем всё утихло. Сначала из моей жизни исчезла громкая, звонкая Василиса, потом болтливый брат. Прекратились и скандалы, едва отец понял, что я уже не маленький мальчик, который будет терпеть его выходки. Я выше, моложе и сильнее, а ещё злее и вспыльчивее. Если раньше он начинал кричать в рандомный момент на практически любую оплошность, то теперь это делаю я. Только мне не нужно повышать голос, чтобы он вспомнил, где его место. Достаточно взгляда и сжатой в кулак руки.

Передо мной на столе оказалась тарелка, и я попытался сосредоточиться на еде, прогоняя из головы все мысли. Но взгляд зацепился за свежий синяк на запястье матери. Пальцы тут же схватились за её ладонь — грубо, сильно, но по-другому я не умел. Мама ахнула и замерла, пока я разглядывал отметину на её коже.

— Я ударилась, — произнесла мама. — Полы мыла, рука соскочила и прилетела в дверь.

— Врешь! — Я не спрашивал, я утверждал, поднимая взгляд на материнское лицо. — Покрываешь его.

— Нет, правда, Никита, это не он, — испуганно бормотала мама.

Я отпустил её руку и резко поднялся, сильно толкая стул. Тяжелыми, быстрыми шагами под громко стучащее сердце дошел до комнаты родителей и без стука зашел. Отец развалился на кровати, вцепившись пальцами в пульт от телевизора. Он тоже постарел, но не так сильно, как мать. Против старости он много лет пил нашу кровь и питался нашим страхом.

— Если я узнаю, что это ты ударил мать… — Я подошел к кровати и посмотрел на отца сверху вниз.

— Я… не… — заблеял он, испуганно сжимаясь на кровати.

Я смотрел на него — жалкого, трусливого мужика, который никогда не был ни отцом, ни мужем. Он считал себя хозяином семьи и всех нас, пока я не доказал ему обратное.