В тисках чужого выбора

Его тиски. Глава 6

Весь день Никита не может сосредоточиться ни на одном деле. Коллеги что-то докладывают, кладут документы на подпись, а он кивает, подписывает, не вникая в смысл, — где-то на периферии сознания непрерывно прокручивается одна и та же картина: лицо Веры, меняющееся на глазах, тот момент, когда что-то в ней окончательно обрывается.

На совещании он трижды переспрашивает то, что уже обсуждалось, и наконец его заместитель, Игорь Стрельцов, с которым Никита проработал бок о бок последние пять лет, останавливает его в коридоре.

— Ты сегодня явно не здесь, — говорит Игорь без обиняков, придерживая дверь. — Дома что-то случилось?

— Всё в порядке, — отвечает Никита слишком быстро, и по лицу Игоря видно, что тот не купился ни на секунду.

— Ладно, — Игорь поднимает руки в примирительном жесте. — Не хочешь — не говори. Но если что, ты знаешь, где меня найти.

Никита благодарно кивает, хотя знает: никогда не решится рассказать даже самому близкому из коллег, что натворил сегодня утром.

Он несколько раз берёт телефон, чтобы написать ей, — и каждый раз останавливается, не находя ни единого сочетания слов, которое не прозвучало бы жалко или лживо. «Прости» — слишком мало. «Это не то, что ты думаешь» — уже говорил, не помогло. Он откладывает телефон снова и снова, пока рабочий день не заканчивается сам собой, без единого сообщения, отправленного домой.

Вечером, подъезжая к дому, он репетирует, что скажет, — какие-то обрывки фраз, извинения, объяснения контекста, которые, как ему кажется, могли бы смягчить удар. Ничего из этого не пригождается.

Он поднимается в спальню и останавливается на пороге, глядя на кровать.

Вера выстроила по центру ровную линию подушек — аккуратную, продуманную, лишённую даже намёка на случайность. Граница, проведённая молча, без единого слова, но яснее любого крика.

Он стоит, разглядывая эту стену, и чувствует, как внутри нарастает чувство, похожее на стыд, смешанное со странным, почти уважительным восхищением: она не устраивает сцен, не пытается что-то доказать криком — просто ставит границу и держит её.

Дверь ванной открывается, и выходит Вера — в белье, которое он раньше не видел. У Никиты учащается сердцебиение, медленно, но верно формируется ком в горле: она стройна, собранна, недоступна и абсолютно владеет собой в этот момент. Он не может отвести взгляда — и тут же одёргивает себя, стыдясь этой откровенной, неуместной сейчас реакции тела на её вид.

Она проходит мимо, не глядя на него, ложится на свою половину, отворачивается к стене.

Никита молчит. Раздевается, уходит в ванную, стоит там дольше необходимого, разглядывая своё отражение в зеркале и пытаясь понять, в какой момент он превратился в человека, способного одной необдуманной фразой разрушить то немногое хорошее, что успело появиться в его жизни.

Когда он возвращается и ложится на свою половину кровати, повисает тишина — тяжёлая, густая, не дающая дурацким мыслям уйти прочь. Он лежит, глядя в потолок, слушая её дыхание — ровное, слишком ровное для того, чтобы быть настоящим сном, — и понимает: она тоже не спит, и, возможно, сейчас ненавидит его больше всех на свете.

Я должен был сказать ей раньше, — думает он в темноте. Должен был рассказать всё, что случилось, и как изменилось моё отношение к ней, и не допустить, чтобы она узнала это через мою же несдержанность, обрывком чужого крика.

Он ещё долго лежит без сна, прислушиваясь к её дыханию за подушками, прежде чем усталость всё же берёт своё и утягивает его в тяжёлый, беспокойный сон.

Последующие дни даются морально сложно. Вера больше не готовит ему завтрак — просто наливает себе кофе и молча садится за стол, глядя в телефон или в окно.

В одной из таких попыток приготовить себе завтрак Никита методично разбивает яйца в миску — вернее, пытается: скорлупа крошится, застревает в желтке, и он вылавливает мелкие осколки пальцами, ругаясь одними губами и не издавая ни звука. Сковорода уже шипит маслом, забытая на слишком сильном огне. Он путается, какая конфорка отвечает за какую горелку, — плита оказывается незнакомой территорией, которую он раньше даже не рассматривал как часть своего быта, — и в результате яичница покрывается плотной коричневой коркой снизу, оставаясь полусырой сверху.

Вера, сидя за столом с чашкой кофе, наблюдает за этим методичным разрушением завтрака в полной тишине. Один раз, когда он роняет вилку на пол с грохотом, она вздрагивает — и на долю секунды ему кажется, что в её взгляде мелькает что-то похожее на желание подойти, показать, как правильно. Но она тут же отворачивается к окну, так и не сдвинувшись с места, и Никита, поймавший этот момент периферийным зрением, чувствует, как в груди что-то болезненно сжимается — от того, что она сдержалась, и одновременно от того, что вообще заметил в ней этот проблеск. Он был реальный или просто ему почудился?

Проблемы с завтраком у него случаются почти каждое утро. После каждого такого провала Вера молча поднимается и уходит, ничего не говоря, оставляя его наедине с ощущением полной беспомощности.

Он не жалуется. Считает это справедливым — своего рода расплатой за то, что позволил себе ту вспышку гнева в присутствии отца, забыв, что стены в их доме не такие уж толстые, а шаги на лестнице бывают почти беззвучными именно тогда, когда меньше всего этого ожидаешь.

Ему хочется поговорить с ней по-настоящему — сесть напротив, объяснить всё с самого начала: про Кристину, про отца, про долг перед её собственным отцом, про то, что происходит внутри него самого сейчас, когда каждый вечер он с необъяснимым волнением ждёт, спустится ли она к ужину или снова останется в мастерской допоздна. Но всякий раз, когда он собирается с духом, вспоминает жёсткий наказ отца — она никогда не должна узнать правду, — и слова застревают где-то на полпути между сердцем и языком.

В один из вечеров, возвращаясь домой позже обычного, он видит полоску света под дверью мастерской и слышит оттуда сдавленные, короткие звуки — не то всхлипы, не то что-то похожее на подавляемый крик. Он замирает у двери, рука тихо проворачивает ручку.

Заглядывает — коротко, без предлога — и видит её среди раскиданных по полу листов, смятых в комки, один за другим. Состояние Веры похоже на отчаяние. Он стоит в дверях, разрываясь между желанием войти, сказать хоть что-то, обнять её, взять на себя часть этой боли, — и пониманием, что его присутствие сейчас, после всего, прозвучит как издевательство, а не утешение.