Страница 25 из 70
Глава 13
Глава 13
Я вырос в мире, где операционная была храмом стерильности: кафель, бестеневые лампы, мерное гудение аппаратуры и слаженный ритм мониторов. Здесь, в соляной зале замка д’Орсе, моим «храмом» стал выскобленный добела дубовый стол, а «гудением» — треск дров в жаровнях и шум ветра, бьющегося в узкие окна.
— Ганс, спирт, — бросил я, не оборачиваясь.
В мою ладонь легла тяжелая глиняная бутыль. Я щедро плеснул дистиллят на руки, чувствуя, как обжигает кожу. В этом мире не было перчаток, не было масок, но я заставил Ганса и Марту обвязать лица чистым льном. Мы с Каталиной стояли друг напротив друга. Она уже сменила тяжелое платье на простую холщовую сорочку с засученными рукавами. В свете десятков свечей, усиленных зеркалами, она казалась не женщиной, а существом из иного измерения. Её глаза светились не лихорадкой, а той самой пугающей осознанностью, которая всегда делала Клару моим лучшим напарником.
— Готова? — коротко спросил я.
— Готова, — ответила она. Её голос не дрожал. — Я вижу его легкие, Генри. Твой диагноз верен. В нижней доле правого легкого — темное, пульсирующее пятно. Там гной. И он готов прорваться.
Я кивнул. Мой рациональный ум хирурга всё еще пытался найти логическое объяснение её «видению», но сейчас было не время для дискуссий. Если Клара говорит, что видит — значит, я режу там, где она указывает.
Маркиза Филиппа внесли четверо дюжих конюхов. Старик был в полузабытьи, его лицо приобрело землисто-серый оттенок, а губы отливали синевой. Он походил на мертвеца, которого забыли похоронить.
— Положите его, — скомандовал я. — И уходите. Все, кроме распорядительницы и моего помощника. Если я увижу чью-то голову в дверях — прикажу Гансу её отрубить.
Когда за слугами закрылась дверь, я повернулся к Каталине.— Анестезия. Твой выход.
Она подошла к изголовью стола и положила ладони на виски Филиппа. Я наблюдал за этим с профессиональным любопытством, смешанным с благоговением. Её аура, до этого спокойная, вдруг вспыхнула, окутывая голову маркиза мягким золотистым коконом.
— Спи, Филипп, — прошептала она. — Боль уходит. Глубокий сон. Глубокий, как колодец времени. Твое тело подчиняется мне. Сердце бьется ровно. Раз.. два.. три..
Дыхание маркиза замедлилось, стало редким и глубоким. Глаза, до этого лихорадочно метавшиеся под веками, застыли.
— Он в глубоком трансе, — сказала она, глядя на меня. — Режь. Я буду держать его сознание на грани, чтобы он не почувствовал боли, но и не ушел слишком далеко.
Я взял ланцет. Сталь, которую я сам закалял в кузнице Шталя, блеснула в свете зеркал. Ганс встал рядом, готовый подавать инструменты и держать расширители.
Первый разрез. Кожа, подкожная клетчатка. Кровь брызнула на мои руки — горячая, настоящая. В этом мире нет электрокоагулятора, чтобы «заваривать» сосуды, поэтому Ганс действовал молча, прижимая рану раскаленными зажимами и тампонами из кипяченого льна.
— Расширитель, — выдохнул я.
Металл со скрипом раздвинул ребра. Филипп даже не вздрогнул. Каталина стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор, а лоб покрылся мелкой испариной. Я чувствовал, как она напряжена.
— Генри, осторожнее, — вдруг сказала она, не открывая глаз. — Плевра под натяжением. Если ты вскроешь её сейчас, воздух хлынет внутрь, и легкое схлопнется. Я чувствую давление изнутри.
Я замер с инструментом в руке. Это был критический момент. Пневмоторакс. В Москве у меня была бы трубка в трахее и аппарат, который качал бы воздух под давлением. Здесь.. здесь у меня была только она.
— Я вхожу, — предупредил я. — Держи его, Клара!
Я сделал надрез на плевре. Раздался тихий, свистящий звук — воздух начал засасываться в грудную клетку. Легкое маркиза, до этого ритмично колыхавшееся, начало стремительно спадаться, превращаясь в бесполезный кусок плоти. Филипп судорожно дернулся, его пульс на сонной артерии забился безумным ритмом.
— Я держу! — почти выкрикнула Каталина.
Её аура внезапно изменилась. Золотистые нити энергии, которые я видел боковым зрением, потянулись прямо в открытую рану. Я смотрел на это, не веря собственным глазам: легкое Филиппа, которое должно было окончательно опасть, вдруг замерло в полурасправленном состоянии. Оно продолжало пульсировать, словно невидимые руки поддерживали в нем жизнь.
— Оперируй быстрее! — голос Каталины стал хриплым. — У меня мало сил, Генри! Я.. я вижу всё. Сосуды, лимфу.. Каждая капля крови в его легком сейчас под моим контролем. Режь этот гнойник!
Я не заставил себя ждать. Мой скальпель вошел в воспаленную ткань. Гной — густой, зловонный — хлынул в подставленный Гансом таз. Запах был невыносимым, но я его не замечал. Я вычищал полость, удалял некротизированные участки, работая так быстро, как никогда в жизни.
— Золотая нить, — скомандовал я.
Ганс подал мне тончайшую проволоку. Я начал накладывать швы на паренхиму легкого. Золото было мягким и инертным — идеальный материал в мире без качественного шовного материала.
В какой-то момент Каталина пошатнулась. Её лицо приобрело сероватый оттенок.— Пульс падает, — прошептала она. — Сердце устало. Оно.. оно запинается, Генри. Аритмия. Прямо как в тот день.. на перекрестке.
Я взглянул на неё. Она была на пределе. Её дар, который в эти минуты заменял целую бригаду реаниматологов, истощал её до дна.
— Клара, посмотри на меня! — рявкнул я, не отрываясь от швов. — Держись! Еще пять минут! Ты сильнее этого мира, ты слышишь? Мы не отдадим его смерти!
Она открыла глаза. В них больше не было золотистого сияния — только чистая, концентрированная воля.— Я.. держу.. — выдохнула она.
Я закончил последний шов. Полость была чистой, кровотечение остановлено. Теперь — самое сложное. Вывести воздух из плевры, чтобы легкое снова заработало само. В современной медицине это делает дренаж с активной аспирацией. Здесь мне пришлось импровизировать.
Я вставил в рану тонкую трубку, сделанную из гусиного пера и обмотанную шелком.— Ганс, подними его выше! Каталина, на счет «три» отпускай контроль и заставляй его сделать глубокий вдох!
— Раз.. два.. три! — скомандовал я.
Я резко вытянул воздух через трубку ртом (черт возьми, Прохор Иванович, ты бы сошел с ума от такой антисанитарии!), создавая отрицательное давление, и Ганс мгновенно зажал края раны.
Легкое Филиппа расправилось. Сначала несмело, а потом — мощно, заполняя собой всё пространство грудной клетки. Маркиз сделал глубокий, хриплый, но самостоятельный вдох.