Об утраченном времени

Кошки

Кошки оставили довольно яркий след в моей детской памяти. Потому это воспоминание правильней, может быть, было бы назвать «Кошки моего детства». Но, наверное, это звучало бы уж слишком многозначительно. А я ведь был самым обыкновенным московским мальчишкой. Но кошки действительно были для меня источниками многих незабываемых впечатлений.

Одна из них, вернее, один из них — кот по прозвищу Пушок — уже упоминался, кажется. Заходя к Генке, я чаще всего заставал Пушка развалившимся на плюшевой скатерти стола. Иногда, правда, он почивал на тюлевой накидке постели Генкиных родителей, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в пушистый хвост. У Пушка была белая грудь и белые лапы, а спина, бока и хвост расчерчены черными тигровыми полосками на сером фоне. Нежно-розовый нос и зеленые глазища должны довершить его портрет. Еще у него были довольно острые и цепкие когти, которыми он норовил вцепиться мне в руку, если я слишком настойчиво щекотал ему живот. Но Пушок — это только один представитель кошачьей породы, оставшийся в моей памяти.

Не столь благополучно складывалась жизнь у кота Васьки, жившего у нас во дворе. Одинокая хозяйка его Надежда Осиповна Осетрова работала в Тимирязевской академии, приходила домой поздно, уже затемно. Все знали, когда она возвращалась с работы, потому что во дворе тотчас раздавался ее призывный крик: «Васька, Васенька, Васька…» Она долго ходила по темному двору в поисках своего сожителя и любимца. Известные дворовые хулиганы, Юрка Писарев и Аник Красинский, однажды решили разыграть ее. Они нарочно уселись вечером на скамеечке у цветочной клумбы в центре двора, поджидая ее возвращения. Надежда Осиповна вошла в дом, убедилась, что Васька опять ускользнул в открытую форточку, и вернулась во двор со своим обычным призывным кличем. Вот тут-то мальчишки и подскочили к ней со своим якобы соболезнующим сообщением:

— А вы знаете, Ваську-то вашего собачники поймали сеткой и увезли на машине. — Но шутка оказалась слишком жестокой. Осетрова заохала, запричитала, схватилась за сердце и чуть ли не в обморочном состоянии опустилась на скамейку. Шутники растерялись и начали всячески успокаивать ее, высказывая только что пришедшие на ум предположения.

— Васька, может, еще убежит от живодеров и вернется домой, — обнадеживал один.

— Кошки ведь хорошо запоминают дорогу к дому, — вторил ему другой.

Осетрова еще продолжала всхлипывать, когда ее Васька действительно возник рядом, вероятно, протиснувшись между штакетинами ближайшего палисадника, и начал, громко мурлыча, тереться об ее ноги…

Еще была белая, с желтыми глазами, ангорская кошечка Муська у Дравичей, на втором этаже, над Осетровой, — тогда они еще жили в нашем дворе. Муська иногда важно, подняв хвост трубой, прохаживалась у подъезда под присмотром кого-нибудь из домочадцев.

У мамы всегда были кошки. В те годы у нас жила трехцветная Джанка. Имя этому коричнево-черно-белому котеночку придумал я. Оно было образовано от запомнившегося с эвакуации в Среднюю Азию слова «джан» — дорогая, любимая. Кошечка была очень красивая и умная. Ум ее очень скоро проявился в том, что, впервые выпрыгнув из форточки в палисадник, она вернулась домой через подъезд, вход в который находился на противоположной стороне дома.

— Откуда она могла узнать про подъезд? — поражался я.

Наверное, она запомнила, как ее впервые внесли в дом несколько недель назад. Она была совсем маленькой и умещалась у мамы на ладони.

Жизнь Джанки текла вполне благополучно и не была отягощена какими-либо прегрешениями, свойственными плохо воспитанным кошкам. Но однажды летом случилась беда. Мама недели на две попала в больницу, когда я был в пионерском лагере под Москвой, а отец — в отъезде. Все произошло так внезапно, что бедная Джанка оказалась, как это принято говорить про людей, без средств к существованию. Ей пришлось самой позаботиться о себе.

И она не дала себе пропасть. Но когда семья оказалось в сборе, за ней стали замечать прежде несвойственные наклонности. Теперь она могла, пока не видят хозяева, стащить со стола кусочек съестного, показавшийся ей особенно лакомым, или полизать сливочное масло в не убранной со стола масленке. Раньше она никогда этого себе не позволяла. А как-то летним утром я проснулся оттого, что Джанка тяжело запрыгнула на подоконник из палисадника, держа в зубах добычу: несколько связанных между собой полукопченых колбасок, украденных в столь ранний час у кого-то из соседей.

Потом осенью Алик Фет, веснушчатый, бойкий паренек, ничем не напоминавший русского лирического поэта (просто его фамилия была Фетисов), встретив меня во дворе, рассказал про Джанку такую историю. Вечером у них на кухне жарились котлеты. Окно было открыто (сентябрь стоял достаточно теплый). Вдруг мать Алика, мывшая посуду, услышала какое-то стремительное движение сзади и, обернувшись, успела заметить пеструю Джанкину спину. А на шипящей от жару сковородке, в самом ее центре, зияло среди жарящихся котлет пустое пространство. Значит, Джанка, отчаянным рывком выскочив из-за занавески, ухватила котлету — сначала, видимо, лапой, а потом зубами — и была такова.

Вот так Джанка стала профессиональной воришкой. И отучить ее от этой вредной привычки оказалось невозможно.

Уже когда учился в десятом классе, возвращался я как-то домой в один из дней бабьего лета. Во дворе в лучах нежаркого солнца лениво осыпалась с ветвей пожелтевшая листва. У входа в подъезд стояла, широко расставив полные ноги, тучная (весила она не меньше ста килограммов) тетя Зина Трыкова. Она явно поджидала меня — наверное, увидела в окно, как я вхожу во двор.

— Пойди-ка, полюбуйся, что делает ваша кошка! — возмущенно раздувая большие ноздри, обратилась она ко мне и повела за собой в трыковскую квартиру.