Страница 82 из 101
Падение самолета
На буграх собирались часа через три после возвращения из школы, успев поесть и сделать основную часть уроков. Бугры — это несколько холмиков за Генкиным домом, которые возвышались над невысоким земляным валом, идущим вдоль Дмитровского шоссе. Зимой получались отличные горки для катания на лыжах. Горки были двухступенчатые: сначала нужно было спуститься с одного из холмов, а затем, получив уже ускорение, помчаться вниз по уклону земляного вала. Лыжи останавливались обычно метрах в десяти от обочины шоссе. Потом опять подъем на верхнюю точку горы и снова — вниз. При хорошем скольжении ветер посвистывал в ушах во время непродолжительного спуска. Поднимались на горку «елочкой», как учили Ленька и Андрей — известные в школе лыжники. То есть широко, под углом друг к другу расставив лыжи — пятки вместе, носки врозь. И так, раскорячившись, переставляли лыжи вверх по склону. А подниматься боком, «лесенкой», передвигая — вверх одну за другой — параллельно поставленные лыжи, считалось дурным тоном.
Похожий двугорбый спуск был еще в Тимирязевском лесу на Зеленовке. Почему это место так называлось, никто объяснить не мог. Там были уже настоящие горы, и лыжники вылетали при спуске не к шоссе, а на заснеженный лед большого пруда, протянувшегося километра на два с половиной от Зеленовки до самой Плотины. Здесь на меня налетел однажды сзади случайно попавший при спуске в ту же лыжню солдат — и сбил меня с ног. Солдатик страшно испугался, помог подняться, старательно отряхивал с меня снег и, не зная, чем еще загладить вину, предлагал закурить. Но я тогда еще не курил.
А на буграх катались только свои, из ближних домов, в основном ребята, жившие в нашем дворе. Иногда здесь же устраивались фехтовальные сражения, импровизирующие Ледовое побоище или Куликовскую битву. Сначала вся ребятня разделялась на два отряда, которые расходились по разные стороны бугров. А потом один отряд, обогнув бугры, неожиданно нападал на другой, и начинались фехтовальные поединки. Правда, вместо шпаг и рапир использовались в лучшем случае выструганные из дерева мечи, а то и простые палки. После прикосновения концом неприятельской палки к груди или животу противник считался убитым. А победитель спешил на помощь к своему товарищу по отряду, сражающемуся рядом. При этом мы нередко воображали себя героями книг или кинофильмов. Я, например, прочел недавно «Квентина Дорварда» Вальтера Скотта, случайно найдя эту потрепанную книжку дома на этажерке. И вот, фехтуя, представлял себя отважным Квентином. Очень ловко орудовал палкой Жорка Винницкий, он был левша, и поэтому его выпады были всегда неожиданны для противника.
Но чаще на бугры приходили все-таки с лыжами. Вот и в тот запомнившийся день на буграх было шумно: одни с криком скатывались вниз, другие, тяжело сопя, карабкались на горку. День был пасмурный, но солнце иногда пробивалось сквозь толщу облаков, освещая шоссе и широкое пространство за ним — ровную снежную равнину, уходящую в сторону деревни Останкино. Ни о какой телевизионной башне тогда еще не было и речи, как и о самом телевидении. Никто из ребят понятия не имел, что это такое…
Пространство за шоссе было совершенно пустынным, лишь где-то, ближе к горизонту, темнели приземистые строения.
И вдруг над этим пространством, пересеченным по диагонали линией электропередачи, да еще идущей почти параллельно с шоссе Савеловской железной дорогой, появился самолет. Он летел с необычным наклоном фюзеляжа к земле, очень низко и явно снижаясь. Мгновение — и он задел за провода, обрывая их, еще доля мгновения — и он врезался носом в снег. Виталий, Жорка, Генка, Леня и Андрей — все смотрели на упавший вдали самолет как завороженные. До этого момента самолеты были знакомы нам лишь по фильмам про войну. А вот настоящий, да еще падающий самолет мы видели впервые.
Когда прошло первое оцепенение от увиденного, мы, не сговариваясь, бросились в сторону упавшего самолета: кто, сняв лыжи и прижав их к телу загнутыми концами вверх, кто прямо на лыжах. Самолет упал довольно далеко. Еще когда мы спускались с бугров, было видно, как из темневших вдали домишек к самолету бежали люди. А на заснеженной равнине место падения самолета нам уже не было видно. Чтобы перейти через насыпь железной дороги, лыжи пришлось снять всем. Протоптанной дороги не было, и мы бежали, проваливаясь в сугробах, отчего сбивалось дыхание. Солнце снова ушло за облака, свет померк, надвигались зимние сумерки.
Когда мы добрались до места аварии, оно уже оказалось оцепленным милицией и солдатами. Откуда вдруг взялось столько солдат и милиционеров, нам, конечно, не пришло в голову. Любопытные останкинцы толпились у места оцепления, вытягивая шеи, чтобы получше рассмотреть место происшествия. Мы пытались пробиться в первый ряд, прислушивались к разговорам взрослых. Небольшой самолет, упершись носом в основание решетчатой металлической мачты электропередачи, опирался средней частью фюзеляжа на край образовавшейся вокруг мачты снежной воронки. Хвост его при этом был задран вверх, в зимнее небо. Видимо, пилот специально посадил его так — чтобы те, кто был в хвосте, остались живы. И действительно, несколько носилок санитары пронесли к машинам «Скорой помощи». Дорогу санитарам освещали фары стоящих поблизости грузовиков. У одного из лежащих на носилках, несмотря на спустившиеся сумерки, я разглядел генеральские погоны. На снегу вокруг самолета темнели пятна крови. Нас постепенно оттесняли назад вновь прибывающие зеваки, которым тоже не терпелось узнать подробности. Из разговоров в толпе я понял, что все, кто был в носовой части самолета, включая пилотов, погибли, что это был какой-то испытательный полет, назывались какие-то фамилии и конструкторские бюро, которые ничего не говорили ни мне, ни моим приятелям.
Возвращались домой уже в полной темноте. Дома я взахлеб рассказывал об увиденном. Родители выслушали рассказ молча. А мы, собираясь вновь на буграх, долго еще обсуждали случившееся. Что это был за полет, каковы были причины катастрофы, так и осталось невыясненным — ни по радио, ни в газетах о подобных происшествиях тогда не сообщалось. Много лет спустя, уже занимаясь в семинаре молодых поэтов при горкоме комсомола, я вдруг вспомнил о том злополучном самолете. И увиденное в детстве стало темой очередного стихотворения, которое долго оставалось ненапечатанным. А завершалось оно такими строчками: