Страница 74 из 101
Генерал Духанов
Когда домой возвращались по Ивановской улице, первым был мой подъезд. Здесь и останавливались, чтобы попрощаться. В тот день шли из школы вчетвером — Сева, Леня и Жорка жили в соседнем доме, стоявшем в глубине двора.
Пока ребята обсуждали напоследок какую-то насущную проблему, напротив дома остановилась машина, и я увидел, как из нее вылез военный, и не просто военный, а генерал. У него были брюки с лампасами и по две крупные звезды на погонах — генерал-лейтенант, отметил я про себя, продолжая прислушиваться к разговору ребят. Генерал был в светло-голубой шинели, немолод, примерно того же возраста, что и мой отец. По дорожке, ведущей во двор, он приближался к нам. Тут уж и ребята замолчали, уставившись на необычного для нашего двора гостя. В форме у нас уже давно никто не ходил, кроме милиционера Егорова — он жил во втором подъезде. Но Егоров тут явно был ни при чем.
Генерал тем временем поравнялся с нами и приветливо спросил:
— А кто знает, где тут живет художник ***?
— Я знаю, — несмело ответил я севшим от волнения голосом.
— Ну, тогда показывай, — сказал генерал.
Я повиновался, плохо соображая, что нужно показывать, и мы вошли в полутемный подъезд, а затем в еще более темный коридорчик квартиры. Я толкнул дверь, открывавшуюся внутрь комнаты. Отец был один, мама возвращалась с работы довольно поздно.
— Гриша! Миша! — почти одновременно вырвалось у отца и у гостя, на мгновение задержавшегося на пороге, и они шагнули навстречу друг другу, обнялись.
Комната, в которой я жил с родителями, была небольшая, часть ее занимала беленая печка. Здесь же громоздились письменный и круглый обеденный стол, родительская кровать, моя кушетка, шкаф, несколько обшарпанных стульев, керосинка на табуретке у двери, и посреди всей этой тесноты возвышался отцовский мольберт, на котором сейчас был укреплен новый подрамник с туго натянутым холстом. Все стены были увешаны работами отца, что придавало комнате, несмотря на убогость ее обстановки, некоторую нарядность.
Отец с генералом, которого звали Михаилом Павловичем, на время забыв обо всем, начали шумно обмениваться воспоминаниями вперемешку с последними новостями. Оказывается, это был тот самый Миша Духанов, друг детства и юности, о котором отец часто вспоминал. Подружились они в слободке под Киевом, где жили, потом вместе учились в киевском художественном училище, а в начале двадцатых отправились в Москву, как говорится, попытать счастья. И тут пути их неожиданно разошлись. Отец поступил во ВХУТЕМАС, в мастерскую Роберта Рафаиловича Фалька. А Миша Духанов собирался сделать то же самое, но вдруг увидел на улице объявление о наборе добровольцев в Красную армию. Армия была второй мечтой Миши. Как он признался тогда отцу, мысленно он все время выбирал между армией и живописью и тут вдруг в один миг принял окончательное решение в пользу армии. С тех пор они редко встречались. И вот теперь пытались прокрутить в памяти чуть ли не всю пролетевшую жизнь, включая и недавно окончившуюся войну.
Был серый октябрьский денек. Окна комнаты глядели на строй дощатых сараев, тянувшийся вдоль дома. Прямо под окнами был небольшой палисадник с несколькими кустами малины и молодым, с каждым годом поднимающимся все выше, кленом. Листья на нем были уже довольно крупные, и сейчас под легким порывом ветра два-три из них, отделившись от кроны, плавно парили перед окнами, опускаясь на землю.
Генерал рассказывал отцу какие-то эпизоды из прошлого. Сейчас он занимал должность заместителя командующего Ленинградским военным округом, а в тридцатые чудом уцелел во время чисток командного состава. Он тогда заведовал провинциальным военным училищем где-то на Волге. «Представляешь, Гриша, — с горечью признавался он, глядя отцу прямо в глаза, — старые знакомые, с которыми много лет вместе служили или учились в академии, издали увидев меня, спешно переходили на другую сторону улицы, чтобы, не дай бог, не пришлось при встрече поздороваться». Каждую ночь он ожидал ареста, но пронесло. Во время войны, когда вышел известный приказ «Ни шагу назад», он чуть не попал под расстрел, потому что попытался уберечь подчиненных от бессмысленных потерь. После какого-то отчаянного сражения его непосредственный начальник, недавно угрожавший ему расстрелом, вдруг в результате кадровых перестановок оказался в его подчинении, был смертельно испуган этим, ожидал мести. Но Духанов вел себя с ним так, будто никаких конфликтов между ними никогда не было. Они прошли вместе всю войну. Когда же в 1945-м разъезжались по домам, бывший начальник долго тряс руку Суханова, приговаривая: «Век не забуду вас, Михаил Палыч!»
А однажды Духанов встречался с самим Главнокомандующим. Запомнилась его неслышная кошачья походка в мягких грузинских сапожках и жесткая усмешка…
С трудом теперь припоминается, что тогда рассказывал отец. Да и что он мог рассказать? С середины тридцатых ни разу не выставлялся. В эвакуации были в Ташкенте и в Самарканде. Потом вернулись в Москву в четырнадцатиметровую комнату жены. Мастерской нет. Поэтому мольберт и обеденный стол стоят рядом.
— Как, разве у тебя нет мастерской? — удивленно спросил Духанов.
— Что ты! — ответил отец и махнул рукой.
Мастерской не было и не предвиделось. А скудный заработок давала лишь работа в копийном цеху, где бесконечное количество раз копировались «Рожь» Шишкина или «Утро в сосновом лесу», а то и «Опять двойка» Решетникова, нового советского классика…
Но говорилось все это бодрым, жизнеутверждающим тоном привыкшего ко всяким испытаниям настоящего советского человека, — отец как будто слегка подтрунивал над собою. С удовольствием откликнулся на предложение друга показать работы. Часть их висела на стенах, некоторые пылились на полу под кроватью, другие стояли в углу за шкафом.
Картины в неказистых рамах (некоторые были вообще без рам) он устанавливал на сиденья двух колченогих стульев, прислоняя тыльной стороной к их спинкам, или ставил на пол с опорой на ножки стульев, или к печке. Потом убирал их на место. Давал необходимые, по его мнению, пояснения.
— А где же твои среднеазиатские работы, — спросил вдруг Михаил Павлович, — портреты старых узбечек, потом, я помню, был сюжет с чайханой?
Отец помрачнел, а потом, невеселым взглядом обведя комнату, признался, что старые работы негде хранить. Холсты приходится снимать с подрамников и, свернув в трубочку, убирать в дровяной сарай перед домом.
— Но ведь там они погибнут! — непроизвольно вырвалось у Духанова.