Страница 63 из 75
— Сообща, — повторил Павел со своей лежанки. — Это хорошо. Я в Москве всех знаю. И Львова знаю, он мне вроде родни.
— Ты, Павел, лежать станешь, — отрезал отец. — Ты мне нужен целый, а не хромой.
— Одно другому не мешает. Я лёжа буду знать, кто с кем обедает.
Андрей вернулся к столу и сел, и по тому, как он сел, я понял, что брат уже работает.
— Тут дело не в свидетелях, — сказал он. — Свидетелей всегда набирают сколько надо. Тут дело в том, что против них выставить нечего. Суд слушает попа, соседа и лекаря, а спорить с ними может только другой лекарь, и такого не найти.
— Найдётся, — сказал я.
Все трое повернулись ко мне.
Я встал и прошёлся по кабинету, потому что думать мне легче на ногах.
— Слушайте. Их лекарь показал, что старик повредился умом. Прекрасно. Я спрошу его на суде вот что. В чём именно повредился, в памяти или в речи? Узнавал ли людей, путал ли имена? Когда началось и как шло, месяцами или разом? Сам ли подписывал бумаги в последний год и много ли подписал? Держал ли деньги? К нотариусу ездил сам или его возили?
Я остановился.
— Хорошо рассуждаешь, — согласился отец. — И какой вывод сможешь сделать? Как тебе эти вопросы помогут?
— Помешательство, батюшка, не есть туман, который напустили на человека. Оно имеет ход, признаки и сроки, и всё это можно проверить по людям, которые старика видели, и по бумагам, которые он писал. Ежели он в последний год вёл счета, ездил в лавки и узнавал соседей, то никакого помешательства не было, и я это докажу так, что судья поймёт.
— А ежели было? — тихо спросил Андрей.
— Тогда я скажу это вслух, и мы проиграем честно. — Я поглядел на отца. — Другого я не умею, батюшка. Я свидетельствую то, что вижу.
Отец молчал долго.
— Иного я и не просил, — сказал он наконец.
Потом мы просидели ещё три часа — пожалуй, самые странные за всё время моего знакомства с собственной семьёй.
Андрей выписывал, какие бумаги нужны из Москвы и как их добыть законным порядком. Я диктовал ему, что именно спрашивать у людей, видевших покойного в последний год, и как записывать ответы, чтобы они годились в суде. Павел со своей лежанки называл имена и объяснял, кто из московских кому кум и сват.
А отец сидел в кресле и слушал троих своих сыновей.
Я поднял на него глаза один раз и увидел на лице у него то, чего не видел никогда. Он был доволен.
Хотя вслух, разумеется, не сказал ни слова.
Расходились мы в двенадцатом часу.
Павла уложили в сани, отец вышел проводить, и на крыльце андреевского дома мы стояли втроём, когда с улицы донёсся колокольчик.
Он шёл быстро и остановился у ворот.
Фельдъегерь спрыгнул, не дожидаясь, пока сани встанут, и я сразу узнал эту торопливую манеру — так же спрыгивали курьеры под Пултуском.
— Дом коллежского советника Салтыкова?
— Он самый, — сказал Андрей. — Я Салтыков.
— Пакет из Военной коллегии. — Курьер сунул ему бумагу. — И ежели здесь лекарь Салтыков, мне велено кое-что передать ему на словах.
— Здесь лекарь Салтыков.
Он повернулся ко мне, и лицо у него было такое, что я всё понял раньше слов.
— Сражение было, ваше благородие. Под Прейсиш-Эйлау, двадцать шестого и двадцать седьмого. Двое суток бились.
— Чем кончилось?
— А ничем не кончилось, — сказал фельдъегерь. — Оба на месте остались. Только в поле, сказывают, лежит тысяч пятьдесят.
В морозном воздухе повисло молчание.
Пятьдесят тысяч. Не убитыми, конечно, а вместе с ранеными и пропавшими, и всё же число это не укладывалось у меня в голове.
Под Пултуском выбыло пять тысяч, и мне казалось, что я видел ад.
— И это не всё, — прибавил курьер. — Обязан доложить вам ещё одну весть…
Новостей много. И что-то я сомневаюсь, что следующая окажется хорошей.