Страница 33 из 75
— Скоро всё узнаем, — сказал Виллие, когда я поделился с ним половиной этих мыслей, оставив при себе вторую. — Меня, признаться, занимает другое. Ежели пруссаков разобьют быстро, наша армия встретит французов в Польше, зимой, в этой самой грязи. — Он кивнул на окно. — А я к зиме не готов, Салтыков. У меня по бумаге всего вдоволь, а вы своими глазами видели, чего стоит бумага.
Почта нагнала нас на станции за Шавлями.
Её привёз обратный курьер, шедший из Вильны в Петербург, и было там два пакета, накопившихся за три недели. Виллие взял свой и заперся, а мой оказался тощим, зато в нём было всё сразу.
От Штосса. От барона, узнаваемое по надписи с завитками. От Хотяинцевой, надушенное. И от Андрея, сухой конверт с канцелярской печатью, который я оставил себе напоследок.
Я читал их прямо у печки, не раздеваясь.
Штосс писал цифрами. Известь идёт, продано сорок пудов, двор принял столько-то, соль варится, Ртищев поменял караулы. Барон писал, что здоров, что сердце слушает Плетнёв и что Плетнёв дурак, но старательный, что Настя рисует вторую тетрадь, а Митя разбил окно в столовой мячом. Хотяинцева сообщала о погоде, о петербургских дождях и о том, что кашля у неё нет вовсе, а спит она, вообразите, лёжа. И между строк отвечала на оба моих вопроса.
Про армейские подряды, сообщала она мне, спрашивал этой осенью в двух гостиных один известный ей господин, называть которого в письме она не желает и обещает назвать при встрече. А про меня в свете говорят охотно и говорят разное, и в последний месяц завелась новая песня. Уехал он к армии якобы за чинами, а не за ранеными, и дело его в Петербурге сыплется, покуда он в отлучке.
Ответы мне не понравились оба.
Последним я взял письмо Андрея.
Оно было такое же, как все его письма. Три четверти листа занимали дела, изложенные ровным почерком, и лишних слов брат мой не тратил. Дело об истопнике передано и стоит на месте. Старое дело о сукне поднял, читает, ничего пока сказать не может. Отцу писал, он здоров.
И в середине, между строкой о деле и строкой об отце, стояло вот что.
«Кланяется тебе тётушка Аграфена Кирилловна и просит писать ей почаще».
Я перечёл дважды.
Тётушки Аграфены Кирилловны у Салтыковых нет и не было никогда. Мы придумали её ночью, в моей комнате, при одной свече, за неделю до отъезда, и придумали ровно для одного случая.
Беда случилась восемнадцать дней назад. Что там теперь, я не знал. И хуже всего — Андрей всё ещё ждал решения, которое должен был получить две недели назад.
За окном стояла курляндская ночь, до Петербурга было девятьсот вёрст в одну сторону, до Вильны — триста в другую.
А решение от меня требуется прямо здесь и сейчас.
Вернуться?
Или продолжить путь?