Страница 29 из 75
Кора внутри была бурая, ломкая, с мелким крошевом на дне, и уже по одному виду её я понял, что мне сейчас скажет проба. Никитин без напоминания достал ложку, склянки и мою карточку с образцом цвета, ту самую, что мы делали для фармакопеи Виллие.
Пробу я поставил при всех, на бочке, за четверть часа. Толчёная кора, вода, кислота, отстоять и слить.
Цвета не было.
Я сделал вторую, из другой бочки, для верности. Тот же результат. Кора была мёртвая, лежалая, с примесью чужой трухи, и лечить ею лихорадку означало поить больных подкрашенной водой.
Крамер стоял над склянкой с лицом человека, которому показали покойника.
— Я этого не принимал, — сказал он тихо. — Господа, я этого не принимал. У меня и права нет. Приёмку вела комиссия, при ней был комиссар и был проезжий лекарь по назначению из Петербурга, я его в глаза видел один раз.
— Акты покажите, — сказал я.
Он принёс их сам, из своей конторы, и я стал читать.
Всё сходилось. Вес, счёт бочек, цена, сорт. Первым стояло имя комиссара. Ниже, второй подписью, в графе для лекарского освидетельствования стояло имя, которого я и ждал. И всё равно взгляд задержался на нём на секунду.
Дата стояла недельной давности.
— Ну что ж, — сказал я едва слышно. — Здравствуйте, господин Красовский.
Именно его подпись там и стояла.
Дальнейшее заняло у меня три часа.
Я списал акты своей рукой, все до единого, и Никитин переписал их вторым списком, потому что за год с Порфирием Саввичем мы оба выучились одному правилу: всякая бумага должна существовать дважды. Я запечатал пробы из обеих бочек в склянки, залил воском и надписал. Крамер дал мне свидетельство за своей подписью, что бочки вскрыты при нём и что кора в них такова, какова она есть.
Один список я отдал Виллие тем же вечером. Второй лёг ко мне за пазуху, к Настиному рисунку.
Виллие читал долго, шевеля углом рта.
— Быстро вы, — сказал он. — Я думал, до Вильны обойдётся.
— Что теперь?
— Теперь ничего. — Он сложил лист. — Теперь мы едем дальше и молчим. Одна партия коры — это одна партия коры, за неё вам скажут, что ошиблась комиссия, и накажут комиссара. А мне надобно не это. Мне надобно взять его на своём деле в главном госпитале, при армии, где счёт идёт не на бочки, а на обозы. Вы мне дали первую бумагу, Салтыков. Кладите её в сундук и ждите.
Ждать я умею. Только с этого вечера я знал наверняка то, что человек, опередивший нас, подписывает всё подряд не глядя, потому что глядеть ему незачем.
Из госпиталя я вышел в шестом часу, злой и голодный.
Смеркалось. Улица шла к рынку, торговки убирали товар, пахло рыбой, дёгтем и мокрым камнем, мимо катились телеги с последним льном на суда. Я шёл к карете, обходя лужи, и в голове у меня стояли бочки, акты и то, как я буду объяснять всё это в Вильне.
И тут за спиной у меня прозвучало, отчётливо и по-русски.
— Я же говорила, сударь, что своего добьюсь.
Я остановился.
Вдалеке от Петербурга, чужой город, чужой язык — и за спиной тот самый голос, которого я никак не ожидал здесь услышать.
Чёрт меня раздери. Да как это вообще возможно⁈