Страница 48 из 136
Эйв, в одной льняной рубахе, длинной, до самой земли, стоял в храме и смотрел на знак восьмерых – золотой квадрат богов поверх серебряного квадрата богинь. Он не молился. И раньше-то не особо славился набожностью, а после той ночи и вовсе превратился в безбожника. В левой руке король держал зажжённую свечу, в правой – свечу потухшую.
Он был один.
В храме царил полный мрак, свет теплился лишь в лампаде перед священным знаком. Эйв знал, что на ступеньках четырёх входов сейчас бдят семь герцогов, естественно, с гвардией. Должно было быть восемь, но Ирис спала, и он велел не будить её. Знал, но всё равно остро чувствовал своё одиночество. Казалось: во всём мире больше никого нет, только он.
В принципе, так и есть. Король всегда один, даже посреди семьи и двора.
Придворные, пышной свитой сопроводившие короля к алтарю, давно покинули храм, а королева осталась во дворце: никто не должен был присутствовать на таинстве. Никто, кроме короля и его эспиатора.
Минуты сочились медленно, от толстых каменных стен, от серых колонн тянуло холодом, по полу гулял мерзкий сквозняк, и Эйв основательно продрог, перестав чувствовать босые ноги. Ему положили ковёр, но он давно уже не спасал. Лёгкие свечи стали казаться свинцовыми, хотелось их положить, освободив затёкшие руки. Но Эйв боролся со слабостью. Другие короли смогли, неужели он не сможет?
Наконец, шелест лёгких шагов возвестил, что ожидание завершилось.
Эйв не оглянулся, стоял, замерев и вслушиваясь, как некто приближаются к нему со спины. На миг подумалось, что это может быть убийца, а не эспиато́р. Или, может, подкупили самого эспиатора? Кто-то замер за спиной, почти бесшумно (если бы не абсолютная тишина) дыша, а потом обошёл вокруг и встал перед знаком. Высокий тёмно-серый балахон с капюшоном, наброшенным на лицо, с длинными, широкими рукавами, полностью скрывающими руки, с подолом, волочащемся по камню. Тень, не человек.
– Кто ты? – глухо проговорил вошедший. – Чего ты ищешь среди упокоенных душ?
Церемония началась.
– Странник, бездомный и безродный, – отвечал Эйв заученное из тайной «Книги ритуалов». – Пыль, гонимая ветром. Солома, сжигаемая огнём. Ищу путь и хлеба, жажду мудрости и защиты богов.
Эспиато́р воздел руки.
– Что есть мудрость? – возразил печально. – Что есть истина? Этот мир – суть ложь и обман. Умри и оживёшь, стань никем и сделаешься всем. Помолимся, мёртвый брат.
Голос был женский, но иного король и не ждал в обители святых дев. А вот интонации… придыхание, экзальтированность – как будто напомнили Эйву кого-то давно забытого.
Эспиатор опустился на колени, король последовал его примеру. Рука в рукаве легла на его склонённую голову, рукав упал на лицо, и тихий, печальный голос запел, словно заплакал:
– Великий истинный, великий ужасный, чей лик нестерпим для смертных…
От этой руки тонко пахло лаликами – бледными, хрупкими цветами с могил. Они робко распускались лишь по ночам, чтобы к утру отцвести. В народе сиреневатые, почти белые цветы называли призраками. Знакомый запах.
Эйв молиться не мог, он просто молчал, вслушиваясь в голос, с каждым словом становящийся всё более знакомым. А потом вдруг хрипло спросил:
– Альсиния?
Эспиато́р запнулся, и Эйв резко потребовал:
– Покажи мне своё лицо.
– Здесь нет человека, – возразила фигура. – Нет имени. Нет ни мужчины, ни женщины, я – твой эспиато́р, Эйв. Я тот, кто послан богами, чтобы снять груз грехов с твоей души, ибо сказано: грехи короля суть грехи королевства. Король гибнет, и королевство мертво…
– Альсиния, – уверенно узнал Эйв.
Подался вперёд, сдёрнул с её головы капюшон. И увидел белое луноликое лицо, узкие чёрные глаза под широкими бровями. Эти глаза смотрели на него с упрёком и состраданием.
– Может быть, я когда-то была ей, – вздохнула святая дева, – но сейчас ты не должен думать об этом. Я больше не та грешница, которую ты знал, и ты больше не тот мужчина, которого знала я. Ныне я – твой эспиатор, берущий груз твоих грехов на себя. Я – твой искупитель. Покайся, Эйв, очисти душу, да не заразит её тьма.
Но он положил свечи на пол и обнял её, привлекая к себе. Ткнулся в светлые мягкие волосы.
– Альсиния…
Они были близки. Когда-то они были любовниками. В те времена, когда живы были и отец, и мать, и Астор, и даже малышка Лили. И сейчас Эйв как будто обнимал ушедшее время. Альсиния осторожно коснулась его волос, легко погладила их.
– Мне жаль, – прошептала нежно.
– Почему именно ты? – спросил он глухо.
– Так выпал жребий.
– Что будет с тобой после?
Она всё гладила и гладила его волосы, едва-едва касаясь их, и ему вспомнились их странные ночи: неистовые соития и жаркие молитвы после оргазмов.
– Ничего, – мягко сказала она. – Но мы больше никогда не увидимся, мой король. Я уйду в затвор.
– Хочешь, я...
– Нет, – Альсиния отстранилась и серьёзно посмотрела на него фанатично блестящими глазами. – Когда грехи мира переполняют чашу весов, жизнь превращается в смерть, земля перестаёт родить, небо просыпается камнями, а ветер несёт мор. И тогда в этот мир приходит искупитель…
Что она говорит?! Зачем ему сейчас эти «мудрости» из священных книг?! Эйв встряхнул девушку за плечи:
– Это всего лишь традиция, – возразил резко. – Красивый обряд, не больше. Положим, ты права, положим, человек грешен. Но тогда бремя искупления должен нести сам человек. Сам себе быть эспиатором.
– Мой король…
– Знаешь, – зашептал он горячо, – в чём мой грех? Ты думаешь, в любви к женщинам? Или, может, в том, что я проливал кровь в море? Нет, мой грех в том, что я был безалаберен и ленив. В том, что погиб мой отец – моя вина. Это я воевал с Шираном плечом к плечу, и должен был знать его неукротимый нрав. Я должен был предупредить отца. Это я должен был остаться той ночью во дворце. Я, а не Астор. Но мне захотелось посмотреть на девушку, в которую влюбился брат. Я должен был защитить сестру и мать. И я ничего этого не сделал.
Она склонила голову, и распущенные волосы засеребрились по плечам. Надо было бы остановиться, но волна ярости уже захватила и понесла, как шторм – корабль, не убравший парусов. Эйв продолжал с горечью и злобой:
– Я – так себе король, Альсиния. Но другого нет, к сожалению. Я плохой сын, дурной брат и ужасный отец. И в этом – мой грех, и мне его нести, не тебе.