Хранительница безумного дракона

Глава 49

Рамир заносит меня в свои покои на руках. Двери мягко закрываются за спиной, отрезая нас от руин двора, криков Совета и запаха горелой магии.

В комнатах царит полумрак, разбавленный янтарным светом нескольких магических сфер.

— Ты должен отдохнуть, — шепчу я, когда он бережно опускает меня на край кровати. — У тебя же не осталось сил.

Он усмехается, но в оранжевых глазах пляшут уже живые искры. Его магия тихо пульсирует под кожей, пронизывая нашу связь. Это странно: иметь внутри ещё один пульс, второе дыхание, которое бьётся синхронно с моим.

— Я отдыхал несколько месяцев, пока мой зверь сходил с ума, — хрипло говорит Рамир, — Сейчас мне нужно другое...

Его пальцы касаются пряди моих волос, заправляют за ухо, скользят вниз, невесомо очерчивая скулу. Это прикосновение, как обещание.

Я прикрываю веки, проваливаясь в ощущение полной безопасности. После всего, что случилось — его отца, боя, Грота, безумия — это кажется почти нереальным.

Рамир отстраняется и, не спрашивая, подхватывает меня снова. Я тихо ахаю, но он несёт меня в просторную, выложенную тёмным камнем ванную комнату с огромной купелью, в которой уже дымится горячая вода, подкрашенная маслами. Он, должно быть, вызвал воду магией заранее или слуги постарались. Сейчас это неважно.

Рамир опускает меня на скамью у края купели и медленно, с неожиданной нежностью начинает освобождать от изумрудного платья, появившегося на мне в Старом Гроте. Ткань под его пальцами исчезает легко, словно тает: он управляет собственной магией так, чтобы не повредить меня. От этой мысли горло перехватывает. Рамир, который когда-то хватал меня, как вещь, теперь касается так, будто я — драгоценность.

Он опускается передо мной на колени, снимает мои туфли, и замирает на мгновение над синяками на моих икрах — следами от камней рухнувшего свода Грота. Его ладонь ложится на ушибленное место, едва касаясь. Тепло его магии мягко проникает под кожу, и боль уходит без следа.

Рамир склоняет голову, и я не могу удержаться: мои пальцы запутываются в его волосах, гладят, пропуская пряди. Он замирает и поднимает взгляд.

— Тебе было больно? — он спрашивает в который раз. Но теперь в нём не только страх за меня, а что-то глубже.

— Нет, — я качаю головой. — Теперь нет.

Рамир кивает и, поднявшись, поддерживает меня, пока я захожу в горячую купель. Вода пахнет лавандой и ещё чем-то сладким, молочным. Я погружаюсь в неё с тихим стоном облегчения, и мышцы расслабляются.

Рамир садится на бортик, набирает в ладонь ароматное масло и начинает медленно втирать в мои плечи. Его сильные, но бережные движения такие, что у меня вырывается ещё один стон.

— Я не знал, что ты умеешь стонать не от боли, — серьезно звучит его тон, но в глазах разгорается тепло.

— Много чего не знал, — отзываюсь я, прикрывая глаза.

Он продолжает мыть меня, словно проводит ритуал. Целует каждый синяк, каждую царапину, задерживаясь ртом на запястьях, на локтях, на плече, где ещё виднеется след от клыков, который он оставил в Гроте. Когда его уста касаются этого места, у меня перехватывает дыхание. Он замирает.

— Я думал, что убью тебя, — вполголоса произносит он, и в этом шёпоте проявляется сдавленная, старая боль. — Каждую ночь, когда зверь требовал твоей крови, и каждый раз, когда рвался к тебе, а я не знал, смогу ли остановиться.

Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. В его оранжевых глазах видна лишь тихая, выжженная пустошь, которую он наконец показывает без масок.

— Я ненавидел себя, Виола. Ненавидел слабость, которая заставляла меня прятаться от тебя. Ненавидел то, что стал похож на отца — на монстра, которого не волнует ни честь, ни воля другого. Я презирал себя за то, что не мог вылечить зверя. И… боялся, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я — твой истинный палач.

Его голос ломается на последнем слове. Я протягиваю мокрую ладонь из воды к его щеке. Он зажмуривается, прижимаясь к ней, как дикий зверь, который наконец-то доверился.

— Ты — не палач, Рамир. Ты — тот, кто выбрал умереть, но не навредить мне, — чётко произношу я, — Тот, кто выгрызал у безумия каждый день, чтобы не сорваться. Твой дракон ни разу не причинил мне вреда. И ты… ты же знаешь, что я люблю тебя?

Рамир открывает глаза. Теперь они горят ярче, золотые искры мечутся внутри радужки.

— Я не устану это слышать, — хрипло говорит он. — Но я должен был признаться тебе раньше.

— В чём?

— Во всём. В том, как я тебя желал. В том, как зверь выл от твоего запаха. Как я, взрослый мужчина и боевой маг, сворачивался у твоей двери, потому что не мог дышать без тебя. Это была слабость.

Я качаю головой.

— Это была сила. Ты боролся с инстинктом ради меня. Ты не сломался.

Он берёт мою ладонь и прижимает к своей груди — там, где бьётся ровное, мощное сердце. Наши сердца словно входят в ритм.

— Я хочу, чтобы ты знала всё, — продолжает он. — Когда я сорвал с тебя кулон, когда оттолкнул тогда в аудитории… Всё это было от страха. Я боялся, что, если узнаешь правду о моем безумии, ты возненавидишь меня.

— Я знаю, — мягко перебиваю я. — Теперь я знаю всё. И я не ненавижу тебя. Я горжусь тобой.

Рамир выдыхает, и его плечи опускаются. Затем, рваным движением, он поднимает меня из воды, оборачивает в огромное тёплое полотенце и несёт обратно в спальню.

Я не сопротивляюсь. Мы оба устали, но усталость эта светлая, после долгой битвы, из которой мы вышли живыми.

Рамир укладывает меня на кровать, и прижимает к себе, спиной к своей груди. Его тело — горячее, твёрдое, но объятия осторожны. Внутри него, где-то глубоко, просыпается дракон. Он больше не мечется в агонии, а поёт тихую, вибрирующую песню довольства. Через нашу связь огромный, чёрный зверь с мерцающей чешуёй сворачивается калачиком вокруг моей души, закрывая крыльями от любой угрозы.

Мои губы невольно растягиваются в улыбке.

— Твой зверь мурлычет, — шепчу я.

— Он не мурлычет, — возражает Рамир, но в голосе улыбка. — Драконы не мурлычат.

— Мурлычет, — упорствую я. — Тёплое, тихое мурлыкание…

Рамир целует меня в макушку, зарываясь носом в мокрые волосы.

— Это счастье, — говорит он. — Он просто счастлив.

Я поворачиваюсь в его руках, чтобы заглянуть в лицо. Отблески магических сфер танцуют на его коже, играют в волосах. Я провожу пальцами по его брови, виску, спускаюсь к уголку рта.

— Я тоже счастлива, — признаюсь я.

И в этот момент он произносит: