Хранительница безумного дракона

Глава 46

Абсолютно чёрные глаза Рамира в двух сантиметрах от моих. Чешуя на скулах влажно поблёскивает в призрачном свете. Горячее дыхание рваными толчками обжигает шею, смешиваясь с запахом его крови и подземной сырости.

Я боюсь даже моргнуть, моя спина вжата в ледяной камень, каждый выступ впивается в позвоночник, но меня не холодит, а накрывает волнами жара от его тела.

Он не сводит с меня почерневшего взгляда, ноздри раздуваются, втягивая мой запах, а грудная клетка ходит ходуном, издавая низкий, утробный вибрирующий звук — помесь рыка и стона.

Его когтистая ладонь лежит на стене рядом с моей головой, а вторая рука, покрытая по локоть иссиня-чёрной чешуёй, судорожно сжимается и разжимается у моего бедра, так и не решаясь коснуться.

Сквозь пелену ужаса я ловлю в этом звере что-то знакомое: как он дрожит, напрягая каждую мышцу до каменной твёрдости, как его удлинившиеся клыки касаются моей кожи, но не протыкают её.

Он сражается. Мой дракон отчаянно дерётся за нас двоих.

— Рамир, — выдыхаю я севшим голосом солёное имя на моих пересохших устах. — Ты слышишь меня? Ты сильнее зверя. Ты всегда был сильнее.

Дракон внутри него издаёт хриплое, голодное рычание. Когти на каменной стене высекают искры. Я медленно поднимаю руку, игнорируя дрожь в каждом пальце. Кончиками касаюсь его шершавой, горячей скулы.

Под чешуёй бешено бьётся жилка. Он дёргается, но не отстраняется. Его лишённые малейшего проблеска чёрные глаза прикованы к моему горлу. Я знаю: там, где пульсирует жилка, его дракон чует спасение, единственное, что остановит его боль. И всё же он не нападает.

— Возвращайся ко мне, — шепчу я, ведя пальцами вдоль линии чешуи к его подбородку. — Ты не убил меня тогда, не убьёшь и сейчас. Я знаю твою душу. Твоя любовь громче безумия.

Его клыки скользят по моей коже над ключицей, оставляя тонкую царапину. Я замираю, и горячая капля крови стекает из лёгкого пореза. Но в этот же миг его дыхание сбивается, у него вырывается утробный рык полный такой муки, что у меня сжимается сердце.

Дракон внутри него будто сворачивается клубком, отступая, и человеческая воля Рамира перехватывает контроль.

Его тело сотрясает крупная дрожь, когтистая рука со стены падает, и он сам, теряя остатки сил, сползает вниз. Я едва успеваю подхватить его под голову, чтобы он не ударился о выступающий камень.

Мы вместе опускаемся на холодный пол, его лицо утыкается мне в колени. Дыхание у Рамира частое, рваное, с присвистом, а рука, ещё недавно готовая разорвать, теперь беспомощно лежит на моём подоле. Я перебираю его спутанные волосы, убирая пряди со лба, кожа под пальцами липкая от испарины и остывает прямо на глазах.

— Пожалуйста, — молю я, и его дыхание становится всё тише. — Ты справился. Ты победил. Теперь отдохни.

И вдруг наступает абсолютная тишина: грудная клетка Рамира больше не вздымается.

— Нет… нет, нет, нет! — мой собственный вопль разрывает тишину Грота.

Я хватаю его за плечи, трясу, прижимаюсь ухом к груди: сердце не бьётся, а под рёбрами звенящая пустота.

Меня саму будто вышибает из тела, ладони скользят по его плечам, пальцы не гнутся, а моя магия, только что пылавшая во мне, сейчас онемела от шока.

Я давлю ладонями на грудь, пытаясь запустить сердце, — бесполезно; слёзы катятся по щекам, смешиваясь с его кровью на моих руках.

— Ты не можешь так просто сдаться, — шепчу я непослушными губами. — Ты обещал мне…

Внутри нарастает нечто большее, чем паника: какая-то глубинная, первобытная сила просыпается, требуя действия. Я зажмуриваюсь, и мир вокруг исчезает: нет больше холодных камней, нет запаха гари, меня окутывает тепло, как в детстве, когда мама укрывала меня одеялом из диких лилий. Я проваливаюсь в самый центр своей магии, где бьётся зелёный огонёк — ядро моего дара.

Цветочный аромат сменяется запахом хвои и влажного мха, под ногами ощущается лесная подстилка, пружинящая от корней, вокруг смыкаются стволы древних дубов, увитых диким виноградом. Я знаю это место: Роща Совета нашего ковена, и из сердцевины самого могучего дуба льётся мягкое сияние, а в нём проступает знакомый силуэт.

Мама. Её тёмные, как земля после дождя, волосы спадают на плечи живым потоком, глаза, точь-в‑точь как мои зелёные, сейчас полны серьёзной нежности, на ней платье из крапивного волокна, расшитое рунами четырёх стихий. Она мерцает в воздухе, приближаясь ко мне в потоках света.

— Дочь моя, — её голос звучит у меня в голове, — я знаю, что происходит. Я не смогла пробиться через барьеры Академии сразу, но когда твоя магия раскрылась так громко, даже камень не стал преградой. Ковен стоит за тобой, мы не бросаем своих.

— Он умирает, мама, — выплёскиваю я беззвучным криком. — Его сердце остановилось. Я не знаю, что делать.

Мама протягивает руки, и её призрачное прикосновение тёплое, как летний ветерок в кроне дерева.

— Ты встретила свою истинную пару. Дракона, чья душа искалечена не его виной. Я знала, что так будет, когда провожала тебя в Академию… Знала, что ты справишься. Великими ведьмы становятся только через великие поступки, малышка. Я не стану вмешиваться в то, что должно произойти сейчас, между вами. Но спрошу: ты уверена в нём? Ты хочешь быть с ним навсегда, деля душу и магию?

Перед моим внутренним взором проносится всё: ледяное высокомерие Рамира в первые дни, его грубость, за которой я вскоре разглядела отчаянную борьбу; как он выбил отравленный сок из моих рук в столовой; как опустился на колени, перевязывая мою рану; как заслонил меня от проклятия в галерее; и эти секунды здесь, в Гроте, когда безумный зверь предпочёл умереть, но не навредить.

— Да, — произношу я так твёрдо, как никогда в жизни. — Я хочу быть с ним. Он — моя вторая половина. Без него меня нет.

Мать улыбается, и в её зелёных глазах проступают золотистые искры гордости.

— Тогда слушай, Виола из рода Дикой Лозы. Чтобы исцелить искалеченную душу дракона, ведьма должна пустить свою кровь добровольно и принять в себя его пламя. Только кровь истинной любви, отданная без принуждения, выжжет чёрную скверну из его вен. И для этого тебе понадобится магия инициации, которую ты получишь, завершив связь.

Она взмахивает рукой, и прямо из воздуха передо мной сплетается ветвь остролиста; кора на ней растрескивается, обнажая сердцевину из чистейшего серебра. Рукоять ложится в мою тёплую, живую ладонь. Лезвие заострено до прозрачности и покрыто древними рунами, которые поют на частоте, недоступной человеческому уху, но вибрирующей где-то в костях.