Хранительница безумного дракона

Глава 34

Тишина в коридоре библиотеки мертвая. Не просто отсутствие звука, а вязкая, давящая субстанция, в которой тонет даже стук моего собственного сердца.

Штора, скрывавшая нашу нишу, все еще колышется от сквозняка, но холод, пробирающий до костей, исходит не от него.

Он исходит из тьмы в дальнем конце коридора.

Там, где мрак сгущается, из него выплывает силуэт Нимфы.

Ледяные тиски сжимают горло. Ноги прирастают к полу. Нимфа здесь.

Пустые глазницы, светящиеся выбеленным безумием, смотрят сквозь нас, сквозь стены, сквозь саму реальность. Ее рот беззвучно открыт в вечном крике о помощи, которую никто не оказал.

Я судорожно хватаю Рамира за локоть. Ткань его мундира жесткая, а мышцы под ней словно раскаленный камень. Он не вздрагивает, но я чувствую, как все его тело мгновенно превращается в натянутую тетиву.

— Не смотри, — низко вибрирует его голос.

Его тело — стена, несокрушимый щит, отгораживающий меня от кошмара. Я утыкаюсь лицом в его лопатки, вдыхая терпкий запах грозы и металла, и на долю секунды это приносит облегчение.

Но я не могу не смотреть. Я выглядываю из-за его плеча.

Нимфа медленно, словно во сне, поднимает руку и начинает царапать каменную стену. Ее полупрозрачные пальцы скользят по кладке, не оставляя следов, но я слышу звук. Мерзкий, душераздирающий скрежет, который звучит не в ушах, а прямо в голове.

Она ищет. Ищет то, что у нее отняли. То же, что отняли у меня.

Перед глазами вспыхивает образ моих собственных окровавленных пальцев, контуры серебряного якоря на стене моей комнаты. Ледяной ужас прошивает насквозь. Это — мое будущее.

Я смотрю в зеркало, в котором отражается моя собственная неминуемая гибель. Стать такой же. Потерять себя окончательно и вечно бродить по коридорам в поисках того, чего больше нет.

— Убирайся, — рычит Рамир.

Воздух вокруг него начинает трещать. Оранжевые искры пляшут на кончиках его пальцев. Он поднимает руку, и в его ладони собирается сгусток чистого, ревущего пламени. Он собирается ее уничтожить. Стереть.

— Нет!

Слово срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить. Моя рука взмывает вверх и ложится на плечо Рамира, там, где все еще кровоточит рана от его собственных клыков.

Он замирает, как от удара. Огонь в его ладони гаснет.

Рамир медленно поворачивает голову, и я тону в его ошеломленном, непонимающем взгляде.

— Она не враг, — шепчу я, и мой голос дрожит. — Ей больно.

Я не знаю, откуда во мне эта уверенность. Это не логика, а инстинкт. Тот самый, что заставил меня варить ему зелье. Тот самый, что теперь кричит, что заблудшая душа Нимфы нуждается не в изгнании, а в сочувствии.

Я отпускаю руку дракона и выхожу из-за его спины. Каждый шаг ощущается как по тонкому льду над бездной. Рамир не пытается меня остановить, но я чувствую его тяжелый, прожигающий взгляд на спине.

Я подхожу к призраку. Холод, исходящий от нее, настолько сильный, что на ресницах оседает иней. Она все так же скребет стену, не замечая меня.

— Я тебя вижу, — тихо говорю я, и слова эхом разносятся по пустому коридору. — Я знаю, что с тобой сделали. Мне жаль.

Скрежет в голове прекращается.

Нимфа медленно опускает руку. Она поворачивает голову, и ее пустые глазницы фокусируются. На мне.

В их выбеленной глубине на долю секунды вспыхивает искра осознания. Агония на ее лице сменяется робкой, почти детской надеждой.

Она поднимает полупрозрачную руку и указывает вглубь коридора. Туда, где за массивной аркой начинается переход в старую, заброшенную часть Академии.

Оранжерея?

Ее губы беззвучно шевелятся, складываясь в одно-единственное слово, которое я не слышу, но понимаю.

«Помоги».

И призрак растворяется. Тает в воздухе, оставляя после себя лишь могильный холод и звенящую тишину.

Я стою, как громом пораженная, пытаясь осознать то, что только что произошло.

Она говорила со мной. Она просила о помощи. И она указала на то же место, где я варила для Рамира отвар.

— Что это было? — голос Рамира, хриплый и напряженный, раздается у самого плеча. Он снова рядом, его тепло прогоняет остатки призрачного холода.

— Она… она связана со мной, — шепчу я, поворачиваясь к нему. — Я не знаю как, но я это чувствую. Этот серебряный якорь, Рамир… Тот, что я рисую. Он как-то связан с ней. С тем, что с ней сделали.

Лицо Рамира каменеет. В оранжевых глазах плещется темная, опасная решимость. Он видит мой страх, мое отчаяние, и в его взгляде больше нет ни голода, ни борьбы. Только холодная, смертоносная цель.

— Я выясню, что это за артефакт, — чеканит он, и каждое слово — это клятва. — Я вырву тайну из глотки каждого, кто приложил к этому руку. Я верну тебе твою память, Виола.

Его руки ложатся на мои плечи, пальцы сжимаются крепко, властно, но в этом прикосновении нет угрозы. Только нерушимое обещание.

— Я клянусь тебе, — его голос падает до интимного, вибрирующего шепота, предназначенного только для меня. — Я верну тебе все, что у тебя отняли. Даже если для этого мне придется сжечь всю эту проклятую Академию дотла.

Его слова повисают в мертвой тишине, тяжелые, как клятва на крови.

Рамир не отпускает мои плечи. Большие пальцы медленно, почти невесомо, поглаживают мою кожу сквозь тонкую ткань формы, и от этого простого жеста по телу бежит волна огня.

Он смотрит на меня. Не на шею, не на губы. В глаза. И в этом взгляде столько отчаянной, выстраданной нежности, что у меня перехватывает дыхание.

Рамир медленно наклоняется. Я не отступаю. Не могу. Не хочу.

Его губы касаются моих. Легко, почти невесомо. Робкое, вопрошающее прикосновение. Он не требует. Он просит. И я отвечаю. Приоткрываю рот, давая безмолвное разрешение.

И мир взрывается.

Нежность сгорает дотла, уступая место первобытному, всепоглощающему голоду. Его голоду. Моему голоду.

Его рука с моих плеч скользит на затылок, пальцы впиваются в волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться. Его язык вторгается в мой рот, властно, требовательно, и я тону. Тону в его вкусе — терпком, как старое вино, с привкусом грозы и его собственной крови.

Мои руки сами собой обвивают его шею. Я вцепляюсь в него, как утопающий, отвечая на его ярость своей, на его отчаяние — своим.

Все мои страхи, вся моя боль, вся моя ненависть к этому миру плавятся в поцелуе, превращаясь в один-единственный, обжигающий инстинкт. Хочу. Больше. Ближе.

Его вторая рука ложится на мою талию, сжимает, впечатывая меня в твердое, напряженное мужское тело.