Страница 10 из 27
— Никогда не слыхала, — сказала Евдокия, но голос у нее был уже не сердитый, а скорее удивленный.
Степан переставил корзину, вернулся за картошкой. Я показала, как перебрать: старые, проросшие клубни в одну сторону, крепкие — в другую.
Степан перебирал, откладывая гнилую в мешок.
— А проросшую куда? — спросил он, показывая клубни с белыми ростками.
— На выброс, — сказала я. — Посадочная пора уже прошла, в еду не годится: вялая, сладкая. Разве что скоту.
— Скотине и пойдет, — кивнул он. — Не пропадать же добру.
Когда управились, я оглядела погреб. Кадки подписаны, в воздухе витает уксусный запах, яблоки на отдельной полке. Стало чище, просторнее.
— Ну вот, — сказала я. — Теперь и новые запасы будет куда класть.
Напоследок еще раз осмотрела кадку с капустой, заглянула в бочку с огурцами.
— Евдокия, — сказала я, — когда будете новую капусту солить, добавьте в кадку яблок моченых. Вкуснее будет и дольше простоит.
Она поджала губы.
— Вы же сами, барышня, говорили, что от яблок все портится. А теперь сами советуете с капустой их класть.
— Для квашения это другое, — пояснила я. — Яблоки сок дают, капусте хруст придают и брожение поддерживают. Не портится, а наоборот, лучше сохраняется. Вы попробуйте хоть одну кадку, сами увидите.
Она промолчала, но видно было, что запоминает.
— А для огурцов есть простой способ, — продолжала я. — Горчичный порошок в рассол добавить. Дух пойдет, а огурцы хрустеть будут до весны, не раскиснут. И сверху рассола тонкий слой масла. Плесени воздух нужен, а масло его не пускает.
— И горчицу, и масло? — Евдокия подняла брови. — И откуда вы только знаете, барышня?
— Знаю, Евдокия, — ответила я.
Она покачала головой, но спорить не стала.
«Жаль, лимонной кислоты в этой эпохе нет, — подумала я. — Огурцам крепость дает, да и рассол не мутнеет».
— А если лимоны в огурцы положить? — добавила я.
— Лимоны, барышня, — Евдокия усмехнулась, — это ж дорого. Да и где ж их взять, лимоны-то?
— В городе, у купцов, — ответила я. — Дорого, да, но для пробы можно один-два взять. А косточки не выбрасывать, посадить в горшок, в теплой комнате держать. Два-три года и деревце. Для рассола и листья сгодятся, и своя кислота будет.
Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто я предложила на луну слетать.
— Лимон в горшке? У нас?
— А почему нет? — ответила я.
Она вздохнула, махнула рукой.
— Ну, барышня, и что вы только придумаете. Пойдемте, тут и так управились.
Мы поднялись из погреба. Я отряхнула платье, поправила манжеты. Степан вышел следом.
— Ступай, — сказала Евдокия. — На конюшне помоги, там дел невпроворот.
Он кивнул и ушел.
— Теперь бы умыться, — сказала я, глядя на свои перепачканные руки. — Да и платье сменить.
— Ступайте, барышня, — Евдокия вздохнула, но в голосе ее уже не было прежнего упрямства. — А я на кухню пойду, погляжу, что там Прасковья к обеду готовит.
Я направилась к себе, но не успела сделать и нескольких шагов, как со двора донесся стук копыт, голоса, лай собаки.
Обернулась. У крыльца остановился верховой: мужик в дорожной одежде, картуз держал в руке. Дядюшка уже вышел на крыльцо, принимал записку.
Я спустилась вниз, подошла. Дядюшка развернул бумагу, читал. Лицо у него стало озабоченное.
— Ну, Шувалов, — сказал он, — вечно как снег на голову. Будет к обеду.
— Шувалов? — переспросила я. — Это кто, дядюшка?
— Сосед, — ответил он, не поднимая глаз от записки. — Полковник в отставке. Имение у него богатое, а нрав... — он поморщился, — крутой, скажем так. Вдовец уже лет пять, как и я.
Евдокия, уже успевшая уйти на кухню, высунулась в дверь.
— К обеду? — переспросила она. — Господи, да до обеда всего час! Что ж мы за это время успеем?
Дядюшка посмотрел на нее, потом на меня, хитро прищурился.
— Катюша, — сказал он, — может, и тут твоя рука пригодится?
Я улыбнулась.
— Постараюсь, дядюшка.