Страница 141 из 157
Глава шестая «Делайте со мной, что хотите»
1 Крик в ночи
Ночь. Улицы. Фонари.
Квартальные ворота распахиваются передо мной, как по мановению волшебного жезла. Грамота, выписанная секретарём первого министра, творит чудеса. Завидев печать, ещё даже не читая, что написано в той грамоте, стражники из грубиянов и задир превращаются в услужливых подхалимов.
Мой личный пропуск тоже открыл бы ворота, но, пожалуй, без подобного волшебства.
Еду шагом, покачиваюсь в седле. Лошадь подо мной та же, что привезла меня к высокому господину Саю Ханэдзи. Само послушание и покладистость, отдохнув в конюшне и наевшись ячменя, или чем там её кормили в моё отсутствие, лошадь и вовсе засыпает на ходу. Шаг ровный, неторопливый; я мог бы подгонять эту черепаху, но не делаю этого.
Размышляю.
Нет, не размышляю, — готовлюсь.
Дома меня ждёт разговор. Он назрел уже давно, просто я не знал об этом, даже не подозревал, а теперь он перезрел, словно мягкая, забродившая прямо на ветке слива, — и вот-вот упадёт, разобьётся о твёрдую землю, превратится в дурно пахнущую кашицу.
Такую дрянь не подают на стол первого министра.
Почему Ханэдзи так хотел, чтобы я остался на ужин? Шесть отказов вместо традиционных трёх — это перебор. Гостеприимство? Желание похвастаться поваром? Добросердечность? Стремление хоть чем-то утешить человека, чью семью похитили?
Намерение что-то выведать у страдающего, утомлённого, размягчённого обильной едой и крепкой выпивкой гостя?! Чиновника, присланного на Окинаву ведать делами фуккацу?!
Несостоявшийся застольный разговор с первым министром — тайна для меня. Зато я уже знаю содержание другого разговора, который ждёт меня дома. Я не знаю главного: как мне станут отвечать? Доброй волей? По принуждению? Или ответы придётся выбивать силой, вырубать киркой, словно фрагменты золотой жилы из крепкой скалы?
Этого я не знаю.
Ничего. Скоро узнаю.
Гонец в преисподнюю, думаю я. Гонцы в преисподнюю. Нет, пожалуй, не каждый мертвец — гонец. Гонец приносит весть от кого-то важного, имеющего вес и влияние, а не от себя самого. Покаяться в собственных грехах, похвалиться добродетелями, — это не обязанности гонца. Настоящие гонцы — люди, пережившие фуккацу или связанные с ним: родня, друзья и подруги, сослуживцы перерожденца.
Или убийцы.
Убийца своим приходом говорит князю Эмме и всей адской канцелярии: фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует. Я наказан, вот что говорит он. Перерожденец, когда он проживёт отпущенный ему срок и сойдёт в могилу, тоже говорит чиновнику преисподней: мне была дарована новая жизнь в чужом теле. Фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует.
Я спасён, вот что говорит он.
И каждый, кто был хоть краем связан с фуккацу, знаком с перерожденцем или убийцей, вспоминая этот эпизод своей жизни, говорит потустороннему миру, как гонец: закон будды Амиды действует, я жил в Чистой Земле.
Гонец за гонцом. Возможно, закон всё ещё действует, и мы живём в Чистой Земле, потому что гонцы подтверждают это, выйдя за границы обыденного плотского существования.
Луна светит в спину.
Тень всадника опережает меня. Она торопится, я не тороплюсь.
Фыркает лошадь. В небе с оглушительным карканьем пролетает стая ворон. Ветер нападает, исчезает, шутит шутки. Зябко. Я плотнее запахиваю верхнее кимоно. Секретарь министра предлагал мне тёплый плащ. Я отказался, и зря. Сопровождение мне тоже предложили, я и от него отказался.
Въезжаю в переулок, где стоит мой дом. Тянутся заборы.
Слышу крик.
И не сразу понимаю, что кричит Фудзи. Кричит от боли.
От страха и боли.
Лошадь вскидывает голову. Я вскидываюсь в седле. Что происходит?! Фудзи кричит снова, крик мечется по двору, как потерянный, эхом врывается в дом, и следом кричит уже совсем другой человек.
— Ах ты негодяй!
Это Широно. Его голос. Кто негодяй? Фудзи? Почему негодяй? Безликий совершил что-то непотребное? Широно бьёт Фудзи?! Моего слугу в моё отсутствие?!
Я не понимаю, что происходит. Не успеваю сообразить, прийти к каким-то выводам, просто ударить лошадь пятками или ладонью по крупу, — вместо плетей у меня за поясом тяжёлый боккэн, таким лошадей не бьют! Ничего я не понимаю, не успеваю, ошеломлённый воплями, а ещё потому, что с забора мне на голову прыгает, — падает, валится, орёт благим матом, не ожидая поздней ночью встретить всадника, да ещё и прямо под собой! — какой-то человек.
Вылетаю из седла. Мы оба вылетаем из седла.
Лошадь ржёт. Лошадь галопом уносится прочь.
Чудом вскакиваю на ноги. Падение вышибло из меня дух, внезапность стычки ударила в голову дубиной, обмотанной тряпьём. И всё-таки я уже стою. В руке — меч. Деревянный меч.
Когда и выхватил?
Напротив — некто. Тощий, жилистый. Тоже вскочил, приплясывает на месте. Я слышу песню; нет, не слышу, — песня, отзвук прошлого, сама всплывает в памяти:
Лица не вижу. Лицо обмотано тряпками, как у каонай. Безликий? Ещё один безликий на Окинаве, помимо Фудзи?! Почему бы нет?
Я помню самурая, который пробовал клинок, убивая каонай в зимней мгле. Возможен ли каонай, убивающий обычных людей, женщин и мужчин? Каонай, пробующий если не клинок, то что-то другое, сокрытое от меня?!
В руке безликого, или кто там он есть, — нож.
Острый стальной нож.
— Фудзи! — кричит в доме Широно. — Зажми рану!
Я делаю шаг вперёд.
Я делаю второй шаг вперёд.
— Зажми! — кричит Широно. — Вот полотенце!
Третьего, решающего шага я не делаю, потому что из темноты между домами прилетает камень. Он бьёт безликого в голову, между скулой и виском. Рвёт тряпки; кажется, срывает лоскут кожи.
Миг, и безликий убийца бежит прочь. Он несётся с такой скоростью, что догнать его без лошади, — а даже верхом, если это лошадь, какую мне выдали в конюшне первого министра! — пустая затея.
Я остаюсь на месте.
Смотрю во тьму между домами; ничего не вижу.
— Спасибо, Манци, — говорю я. — Премного благодарен.
Тьма не отвечает. Тьма еле слышно хихикает. Нет, померещилось.