Страница 112 из 157
3 «Не надо меня бить…»
Дорогою мы молчали.
Вопреки служебному положению я приказал Рюхо ехать первым. Мы с Широно двинулись следом. Поначалу секретарь ёрзал в седле и поминутно озирался, всем видом показывая, что недостоин чести возглавить процессию, но вскоре оправился и прекратил страдать напоказ.
Голову Рюхо повязал белой траурной повязкой — широкой, во весь лоб, с надписью, какую я не мог прочитать, поскольку иероглифы были незнакомыми. Что там читать? Траур и есть траур. Я и сам заготовил точно такую же повязку, разве что надписал её на родном языке, но по здравому размышлению спрятал повязку в рукав. Надеть её я собирался уже по приезду, когда Рюсэн, как глава семьи, пригласит нас в дом, — истинная скорбь требует удачно выбрать момент для проявления.
Глядя на меня, Широно тоже подготовил повязку — и сунул за пазуху.
Последним, всё больше отставая, тащился Фудзи. В кабинете, выслушивая просьбу Рюхо, я совсем забыл о нём. Слуга забился в угол, где и сидел тише мыши, а когда секретарь вышел вон, Фудзи подполз к помосту на коленях.
— Умоляю снизойти к моей дерзкой просьбе…
— У тебя тоже умерла бабушка? — буркнул я.
То, что Фудзи слово в слово повторил сказанное секретарём, почему-то вызвало у меня прилив беспричинного раздражения.
— Нет, господин. Я всего лишь прошу позволить мне не сопровождать вас в Кумэмуру, а остаться здесь, в управе. Ещё лучше, если вы разрешите мне вернуться домой…
— С какой стати?
— Думаю, я заболел, господин. Я еле держусь на ногах, поверьте.
Болеют ли каонай? Сказать по правде, я не имел об этом ни малейшего понятия. Мигеру никогда не жаловался на здоровье, а состоянием других безликих я не интересовался.
— Утром ты был здоровей быка. Ел за двоих, выкурил трубку, пока ждал меня на улице. В управу шёл вприпрыжку, я сам видел!
— Утром я бодрился, господин. Думал, быстро оправлюсь.
— И что?
— Не оправился, господин. Простите слабосильного!
Врёт, уверился я. Лентяй. Неохота брести пешком в далёкую деревню, вот и решил отсидеться здесь, за чашкой чая, а то и дома, в тишине и покое. Разбаловал я тебя, милейший Фудзи, вот и пожинаю горькие плоды.
— Ты пойдёшь со мной.
— Господин…
— И слышать не хочу! Собирайся.
— Да, господин.
В пути я сто раз пожалел, что взял Фудзи с собой. Врал он или говорил правду о своём скверном самочувствии, но этот негодяй всё время отставал. Плёлся нога за ногу, после очередного окрика спохватывался, нагонял нас, заверял, что это больше не повторится, а потом опять начинал отставать. Я сперва решил было угостить его ударом плети, но вскоре отказался от этой идеи, — не хотелось бить слугу при Широно и Рюхо. Да и вообще не хотелось.
По лицу человека зачастую можно понять, действительно он болен или притворяется. Бледность или, наоборот, нездоровая краснота, пот на лбу, губы, обмётанные лихорадкой… Увы, даже вели я Фудзи снять маску, что станет ясным при взгляде на ту дрянь, какая заменяет ему лицо? Лишь одно — в данном случае имело место корыстное фуккацу, кара свершилась, вот и всё.
Отправить его назад, в город?
Тоже нехорошо выйдет — ни слуга, ни подчинённые не должны видеть, что господин меняет решения при виде чьей-то слабости, настоящей или притворной. Ладно, до деревни он как-нибудь доплетётся. Отдышится, отсидится в тенёчке, а там, собираясь в обратный путь, я одолжу у Рюсэна мула. Безликие не ездят верхом, но один раз можно сделать исключение.
Это не умалит моего достоинства.
Небо зябко куталось в сплошной покров облаков. Зря, конечно, — погоды стояли тёплые, я бы сказал, приятно тёплые, сменив влажную жару, от которой я порой изнемогал. При желании даже в море можно было искупаться голышом, не испытывая неудобств. Временами, правда, без предупреждения налетал сильный ветер, словно разбойник, когда тот выскакивает из-за дерева перед путником. опрометчиво забредшим в чащу. Его порывы ладонями били в спину, чтобы тут же стихнуть, как не бывало.
Впрочем, когда я вспоминал, что творилось зимой на родине, в Акаяме, где небо куталось не в пуховые облака, а в клубящуюся метель, и без жаровни в доме, насквозь продуваемом ледяными сквозняками, можно было околеть, — да и с жаровней, если честно, тоже приходилось не сладко! — меня сразу прошибал пот, как при лютом зное, и я доставал платок, торопясь промокнуть вспотевшую грудь.
На Окинаве скорее околеешь с жаровней, честное слово.
О, сакура цветёт! Ага, на холме: гроздья темно-розовых колокольчиков, непривычных моему взгляду, свисают с ветвей. Юный Хисатака ещё осенью рассказывал, что сакура здесь зацветает в месяце ичигацу[25] — и цветёт до конца холодного сезона. Я ему не поверил, и напрасно.
— Фудзи?
— Да, господин…
— Пошевеливайся, бездельник!
— Да, господин. Не надо меня бить…
Вот же мерзавец, а? Я даже за плеть не взялся, а он сразу: бить меня, мол, не надо! Словно я только и делаю, что луплю его смертным боем. Рюхо оглянулся через плечо, смотрит на меня, как на людоеда, и Широно ухмыляется втихомолку.
Ладно, вон уже и въезд в Кумэмуру.
Двускатные крыши, синяя черепица. Лодка на воде залива. Два старика в лодке: один курит, второй глядит вдаль. Тёсаный камень набережной. Кривой можжевельник тянет ветви к небу. Чёрный флаг у табачной лавки.
Всё как и в первый мой визит.
Всё, да не всё.