Страница 9 из 53
Александр промолчал. Ответить на этот вопрос честно он не мог даже самому себе. Их отношения с отцом всегда напоминали хождение по лезвию ксифоса. В слепой, граничащей с безумием любви матери Александр никогда не сомневался, но Филипп… Филипп то приближал его к сердцу, то с яростью отталкивал прочь. Его дикие вспышки гнева сменялись периодами абсолютного, почти пугающего доверия. Что творилось в голове этого непостоянного одноглазого человека, Александр не понимал. Порой казалось, что у Филиппа вообще не было твердых привязанностей на этой земле. Ни к многочисленным жёнам, которых он менял как походные плащи, ни к собственным детям. Даже старые соратники оставались для него лишь удобным средством достижения целей. Старому вепрю шёл уже пятый десяток, а он всё искал молодых любовниц и устраивал новые свадьбы. Филипп тасовал людей по настроению, и лишь иногда, выходя из затяжного запоя, смутно трезвел умом, вспоминая, что у него всё-таки есть кто-то близкий. И чаще всего это озарение касалось Александра.
Но и эта милость была палкой о двух концах. Сегодня басилевс ласково обнимает сына за плечи и вверяет ему всю конницу царства, а вчера — брызжет слюной, орёт, тыча пальцем в сторону Эпира, грозясь передать венец его брату Арридею. Из-за этого круговорота Александру казалось, что он для отца не родная кровь, а всего лишь купеческая лавка, в которую Филипп годами вкладывал золото и силы из холодного расчёта на будущую прибыль, но никак не из любви. Хотя… быть может, это сам Александр был каким-то неправильным? Недостаточно хорошим? Возможно. Но всё же только дурак не заметил бы, что Филипп сознательно держит всё своё окружение в удушающем напряжении, дабы никто — ни стратеги, ни родной сын не смели почувствовать себя незаменимыми. Когда-нибудь старый вепрь доиграется в свои игры. И когда это случится, Александр докажет всем, что его звезда горит ярче отцовской. И ярче всех этих псов, лающих за его спиной о том, что он полукровка и сын ведьмы.
— Антипатр доложил мне об их замыслах, — внезапно нарушил тишину Александр. — Они спят и видят, как скинут нас с матерью в пропасть. Но они проиграют.
— И как же ты собираешься их остановить? — тихо спросил Гефестион.
— Посмотри на моего отца, — не поворачивая головы и глядя на стройные ряды фиванцев, ответил Александр. — Что ты видишь, Гефестион? Он измотан годами войн, изрублен ранами и отравлен политикой. Ноги уже не держат его так, как прежде. Аттал и прочие ублюдки не дождутся своего чистокровного наследника. Они забыли историю. У моего деда, царя Аминты, была вторая жена, Гигея, родившая ему троих сыновей. Все они угрожали власти Филиппа. Отец не любит вспоминать это при людях, но он без колебаний убил всех троих сводных братьев: Архелая, Арридея и Менелая.
— К чему ты клонишь? — ещё сильнее понизил голос его Патрокл.
Александр обернулся и посмотрел Гефестиону прямо в глаза.
— К тому, что македоняне всё простили ему. И если мне придётся уничтожить пару семейств — они простят это и мне. Войсковое собрание избирает царя. А воины любят победителей. Сегодня я обязан доказать ветеранам, что я их следующий вождь, — хладнокровно озвучил он свои мысли, и в это мгновение первые утренние лучи, пробившись сквозь густую листву деревьев, ослепительно пали ему на лицо. Александр поднял голову и, слегка прижмурившись, посмотрел на разгорающийся золотой диск. — Солнце поднимается, — прошептал он. — У любой жизни есть свой восход и свой закат. Моя заря… восходит…
Гефестион медленно и твёрдо кивнул молодому Аргеаду.
— Ты и правда сын своего отца, что бы другие ни говорили. Но направь гнев на врагов, Александр. Отец сегодня вручил тебе остриё нашего копья. Вся ударная конница — твоя.
Александр вновь промолчал, хотя в этом пункте он был в корне не согласен с Гефестионом. Он слишком хорошо научился различать людей, а потому знал: его истинные враги сейчас стоят у него за спиной и целятся взглядами прямо в лопатки. Стоящие же внизу на равнине афиняне, фиванцы и коринфяне были вовсе не врагами. Они являлись всего лишь временными оппонентами, прерывать чью жизнь у него, по правде говоря, не было большого желания.
Их молчаливое созерцание чужого войска вскоре прервал зычный гул голосов. Александр обернулся и увидел, как к ним размашистым шагом приближаются друзья. Впереди двигался рослый и рассудительный Птолемей, а за ним — хмурый Филота, вечно недовольный Пердикка, молчаливые крепыши Лисимах и Селевк, гибкий Неарх, статный Леоннат и братья-лесбосцы Лаомедон и Эригий. Парни обступили Александра плотным кольцом, загородив его от косых взглядов клики Аттала, и принялись по-свойски хлопать по плечам и льняному панцирю.
— Ну что, наш великий стратег, хорошо ли выспался перед тем, как раскатать этих южных чистоплюев? — задорно хохотнул Птолемей, подталкивая Александра локтем.
Александр широко улыбнулся. При виде этой оголтелой своры его внутреннее пламя вспыхнуло с невероятной силой. Ему в одночасье надоело стоять на месте. Молодое тело жаждало движения, вызова, лихого галопа — того, ради чего рождается любой мужчина.
— Выспался-то хорошо, — ухмыльнулся Александр, оглядывая друзей. — А вот вы, бездельники и пьяницы? Смотрите не подведите своего гиппарха! Всё проверили: обувь, щиты, доспехи, оружие? Мамки вам их в бой не понесут, всё сами. Кони ваши как? Готовы?
— Всё готово, Александр, — буркнул Пердикка, поправляя ремень портупеи. — Я лично проверил каждого из этих оболтусов, пока они готовились. За всеми приглядел, кроме Филоты, конечно. Наша гордая птица, как обычно, до последнего сидела в своём шатре. Что ты там вообще делал, Филота? Стихи Феагену Фиванскому писал?
Филота высокомерно вскинул подбородок и тонко улыбнулся:
— В отличие от некоторых, Пердикка, я перед боем совершал омовение, чтобы фиванцы, когда я буду сносить им головы, умирали от руки благоухающего македонянина, а не от вони твоего немытого тела.
Парни дружно загоготали. Александр с удовольствием наблюдал за их привычной перепалкой. В этот момент к нему ближе протиснулся Леоннат и, посерьёзнев, негромко спросил:
— Я видел, ты целый час тут стоишь сам не свой и врагов разглядываешь. Отчего такой хмурый был, Александр? Неужто робеешь перед первой большой сечей?